Ненужная жена дракона. Акушерка для наследника - Диана Фурсова Страница 14

— Кто сказал?

— Свекровь. А муж молчал. Только отвернулся. Она велела вынести мои вещи. Сказала, что в их роду не держат женщин, которые приносят дурной знак.

Марина присела перед ней так, чтобы не нависать сверху.

— А что за знак?

Ярина стыдливо опустила глаза.

— Вчера над нашим домом три раза крикнула ночная птица. А утром на золе у очага будто крыло отпечаталось. Свекровь сказала, что это значит: ребёнок родится не таким, как надо.

На последней фразе голос у неё сорвался.

Марина почувствовала, как внутри всё сжалось от злости. Ночная птица. Зола. Крыло на пепле. Сколько нужно было взрослым людям, чтобы выгнать беременную женщину в снег? Оказалось, немного. Иногда достаточно сна, пятна, слуха, страха и человека рядом, который предпочёл промолчать.

— Послушайте меня, Ярина, — сказала Марина. — Ребёнок не обязан рождаться таким, как удобно вашей свекрови.

Женщина подняла на неё мокрые глаза.

— А если он правда с меткой?

Марина вспомнила младенца в соседней комнате. Чёрную вязь на крошечном плече. Тяжёлый голос Вартиса. Золотой отсвет на виске Кайрана.

— Тогда вы всё равно сначала увидите ребёнка, — ответила она. — Не слух, не примету, не чужой страх. Ребёнка.

Ярина заплакала.

Не громко. Просто слёзы наконец прорвались, и она закрыла лицо ладонями. Марина не стала её торопить. Нэра тоже не стала. Даже Тила, обычно пугливая, подошла ближе и неловко, но очень бережно положила рядом сухую ткань, как будто этим могла сказать: мы здесь.

За дверью послышался голос Дарена. Сдержанный, твёрдый. Ему кто-то отвечал резко и недовольно.

Марина поднялась.

— Нэра, побудьте с ней.

— Миледи, может, не стоит…

— Стоит. Если у ворот уже шумят, лучше узнать сразу.

Она вышла в зал и увидела у входа мужчину лет тридцати в овчинном полушубке. Лицо у него было красное от холода и злости, в руках он мял шапку. Рядом стоял Дарен, не давая ему пройти дальше. За спиной мужчины топталась пожилая женщина с жёстким лицом и узкими губами. По тому, как она смотрела на дом, Марина сразу поняла: свекровь.

Кайран стоял у очага, но теперь смотрел не на дом, а на пришедших.

— Я за женой, — сказал мужчина, заметив Марину. — Она не должна была сюда приходить.

— А куда она должна была идти после того, как вы выставили её за ворота? — спросила Марина.

Мужчина дёрнулся, словно его ударили не обвинением, а тем, что женщина вообще посмела говорить с ним таким тоном.

— Это семейное дело.

— Нет. Когда беременную женщину выгоняют ночью на холод, это перестаёт быть семейным делом и становится человеческим.

Пожилая женщина выступила вперёд.

— Миледи, вы не знаете наших обычаев. В нашем доме всегда уважали знаки. Если знак дурной, женщина должна переждать вдали, чтобы беда не вошла под крышу.

— Очень удобный обычай, — сказала Марина. — Беда, значит, не вошла под крышу. Зато женщина вышла в снег.

Свекровь поджала губы.

— Вы сами отвергнутая жена, миледи. Не вам учить семьи порядку.

В зале стало так тихо, что Марина услышала, как в очаге треснула ветка.

Вот оно.

Первый настоящий удар по Дому первого огня. Не со стороны Вартиса, не из зала Совета, не через родовые законы. Из обычного человеческого рта, привыкшего бить туда, где больно. Отвергнутая. Ненужная. Списанная. Кто она такая, чтобы открывать двери другим?

Марина медленно подошла ближе.

— Именно мне, — сказала она.

Женщина моргнула.

— Что?

— Именно мне учить этому дому новый порядок. Потому что я слишком хорошо поняла, что бывает, когда женщину сначала лишают голоса, потом места, а потом делают вид, что она сама куда-то исчезла.

Мужчина покраснел ещё сильнее.

— Ярина моя жена!

— Тогда почему она просила у чужих людей разрешения переночевать у огня, а не шла домой к мужу?

Он открыл рот, но не нашёл слов.

Свекровь нашла за него:

— Она принесёт беду.

— Вы уже принесли, — сказала Марина. — Своим страхом, жестокостью и уверенностью, что ребёнка можно осудить до рождения.

Кайран тихо произнёс:

— Леди Элиара.

В его голосе было предупреждение. Возможно, он хотел остановить её, пока слова не превратились в открытый скандал у порога дома, который только что начал жить. Возможно, просто чувствовал, что этот разговор уже слушают слуги, стража и любопытные за воротами.

Марина повернула голову.

— Нет, князь. Если Дом первого огня открылся, значит, первый же человек, пришедший сюда за защитой, должен увидеть, что дверь за ним не закроют от первого грубого слова.

Кайран замолчал.

Муж Ярины вдруг шагнул вперёд.

— Я не хотел её выгонять, — сказал он уже тише. — Мать сказала… люди будут говорить… если ребёнок…

— Люди уже говорят, — перебила Марина. — Вопрос только в том, что именно они запомнят. Что вы испугались птицы на крыше? Или что всё-таки пришли за женой не для того, чтобы тащить её обратно силой, а чтобы попросить у неё прощения?

Мужчина опустил взгляд.

Свекровь резко повернулась к нему:

— Ролан!

Имя прозвучало как щелчок кнута.

Марина увидела, как он сжался. Взрослый мужчина, муж, будущий отец — и всё равно мальчишка под материнским приказом. Жалко? Да. Но жалость не отменяла ответственности.

Из дальней комнаты донёсся сдавленный стон.

Ролан побледнел.

— Ярина?

Марина развернулась сразу.

— Нэра!

— Я с ней, миледи! — отозвалась та из комнаты, и в голосе её прозвучала тревога, но не паника.

Марина посмотрела на Ролана.

— Вы останетесь здесь. За порог без моего разрешения не шагнёте. Если хотите быть полезным, принесёте ещё дров. Молча.

— Но я…

— Молча, Ролан.

Он посмотрел на Кайрана, словно ожидая мужской поддержки. Князь даже не двинулся.

— Вы слышали леди Элиару, — сказал он.

После этого Ролан взял у стены охапку поленьев так быстро, будто они были его единственным спасением. Свекровь осталась у двери, злая и прямая, но Дарен встал чуть ближе, и она благоразумно перестала спорить.

Марина вернулась к Ярине.

Дальнейшие часы слились в одну длинную нить из тепла, света, голосов и ожидания. В комнате не было места чуду в том смысле, в каком его любили воспевать сказители. Никакого сияния с потолка, никакой древней песни, никакого внезапного знака рода. Было только то, из чего на самом деле часто складывалось спасение: чистая ткань, согретая комната,