Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник Страница 14

— Верно, — сказала Вера. — С небольшим уточнением. Это не грязь. Это плесень. Из плесени получают вещества, которые лечат. У нас это называется антибиотиками. У вас, я понимаю, такого нет — поэтому я делаю сама.

— Госпожа Вера, — сказал Аммар. — Мы изучали болезнь Его Величества целый год. Мы — лучшие маги Семи Течений. Мы пробовали разные подходы. Мы вели наблюдение. Если бы лечение было таким простым, как вы описываете, мы бы давно нашли его.

Вера сложила руки за спиной. Подумала, как сказать вежливее. Решила, что вежливее не получится — потому что эти люди ей в принципе не нравились, и они это чувствовали, и она это чувствовала. И поэтому сказала так, как сказала:

— При всём уважении, Первый Голос Аммар. Вы не нашли лечения, потому что вы искали проклятие. А это не проклятие. Это болезнь. Это разные категории. Когда ищешь не там, где потерял, не находишь по очень простой причине.

В рядах синих ряс произошло движение. Не громкое. Но отчётливое. Вера читала это движение как «вы только что нас оскорбили, и сейчас мы будем разбираться, насколько».

— Госпожа Вера, — медленно сказал Аммар. — Вы намерены давать Его Величеству настои из плесени.

— Я намерена сначала проверить плесень под микроскопом. Если плесень даст нужное вещество — да, намерена.

— Из плесени, — повторил он. — Из плесени.

— Из плесени.

— Госпожа. — Голос Аммара стал очень тихим. — Я хочу, чтобы вы поняли. Вы говорите о том, чтобы императору Семи Течений — потомку драконов, наследнику Первой Династии, владыке этого мира — дать гнилое. Плесень — это то, что мы выбрасываем. То, что недостойно даже черни. И вы хотите дать это Ему.

Вера посмотрела на Аммара долго. Потом сказала, очень спокойно:

— Первый Голос Аммар. У вас в этом мире плесень — это то, что выбрасывают. У меня в мире плесень — это то, что спасло за последние сто лет больше жизней, чем все ваши маги, вместе взятые, спасли за всю историю. У меня нет времени менять ваши представления о том, что красиво, а что нет. У меня есть пациент, и у меня тридцать дней. Если вы хотите со мной спорить — спорьте с императором. Я к нему завтра в полдень. Хотите — приходите тоже.

— Госпожа Вера. — Аммар сделал шаг вперёд. — Если вы причините вред Его Величеству — вы знаете, что вас ждёт?

«Знаю, — подумала Вера. — Очень примерно, но знаю.»

Она сказала:

— Знаю. Но я не собираюсь причинять ему вред. Я собираюсь его лечить. Это разные глаголы.

Аммар смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом коротко склонил голову — едва-едва, на сантиметр.

— Мы понимаем друг друга, — сказал он. — Я доложу Совету о нашем разговоре. И я лично буду присутствовать завтра при вашей встрече с Его Величеством. Это моё право как Первого Голоса.

— Пожалуйста.

— Доброй ночи, госпожа Вера.

— Доброй ночи.

Они вышли. Все шестеро, цепочкой, в одинаковом ритме. Дверь закрылась беззвучно.

Тэо, стоявший у двери всё это время, наконец опустил руки. Он держал два горшка плесени, как держат хрупкие хрустальные вазы, — на отлёт, чтобы не задеть.

— Просто Вера, — тихо сказал он. — Это было.

— Что?

— Это было — нехорошо.

— Я знаю.

— Они вас не оставят.

— Я знаю.

— И они опасны.

— Я знаю, Тэо. Поставьте горшки. Будем работать.

Они работали до поздней ночи.

Вера разложила образцы плесени по столу — каждый в свой горшок, с табличкой. Тэо принёс ей бумагу и тонкое перо. Она нарисовала каждую колонию как могла: цвет, форму, текстуру. Подписала номера. Тэо переписывал её каракули на местный язык — оказалось, что он действительно умел писать, и красиво — у него был ровный аккуратный почерк, который сейчас, в темноте, при свете масляных ламп, выглядел почти каллиграфическим.

Потом она нарисовала схему того, как будет устроен микроскоп.

Это была самая древняя из её студенческих привычек — рисовать схемы. Когда она готовилась к экзаменам, она рисовала всё, что не могла запомнить: рефлекторные дуги, анатомию сердца, кровообращение печени. Сейчас она рисовала Левенгуковский микроскоп — как уже сто раз видела на картинках в учебниках, и как однажды, на четвёртом курсе, держала в руках в музее истории медицины. Маленькая металлическая пластина с дырочкой в центре, в которой закреплена линза. По одну сторону пластины — острая игла, на которую насаживается образец. По другую сторону пластины — глаз исследователя.

В её версии вместо металлической пластины — деревянная (мастер плотник уже сделал). Вместо стеклянной линзы — отшлифованная жемчужина (которую через три дня принесёт Шенн). Игла — медная, тончайшая (есть уже). Источник света — солнце через окно, отражённое в зеркале и направленное на образец снизу.

Все детали лежали перед ней. Не хватало только главного — жемчужной линзы.

Тэо подошёл сзади и заглянул через её плечо.

— Просто Вера, — сказал он. — Это что?

— Это микроскоп.

— Это — микроскоп?

— Да.

— Который покажет мицелий грибка?

— Который покажет мицелий грибка. И ещё много чего. Если линза получится хорошая — мы увидим даже бактерии. Это совсем маленькие.

Тэо долго смотрел на чертёж. Потом сказал:

— У нас в Академии говорили, что увидеть невидимое — это великая магия. Что только Голоса самого высокого ранга могут это делать. Что для этого нужны годы тренировок.

— А?

— А вы сейчас, — он показал пальцем на чертёж, — нарисовали машину, которая это делает без магии. На бумаге. За полчаса.

Вера подняла на него глаза.

— Тэо.

— Что?

— Это не магия. Это оптика. Это древняя наука у нас на родине. Этому учат школьников. То, что мы будем делать, — это не чудо. Это просто работа.

— Не для меня, — сказал Тэо тихо. — Для меня это чудо.

И в его глазах в этот момент Вера увидела то самое, ради чего она пошла в ветеринары одиннадцать лет назад. То выражение, ради которого она терпела клиентов и зарплату. Выражение человека, который смотрит, как делают, и понимает, что мир — не такой, как ему говорили.

Она вернулась к чертежу. Сказала, не глядя на Тэо:

— Учить буду, если захотите.

—