Любовь не спрашивает. Часть 1 - Элен Бергман Страница 13

Он тащил меня, воровато озираясь, а я едва переставляла ноги, подавляя тошноту и жгучую боль, что полосовала нутро.

— Не артачься, а… сапоги не по ноге… скидывай давай… вот так-то лучше… — оставив босой, он потащил меня дальше.

Каждое его прикосновение к моим плечам казалось прикосновением склизкой змеи, но внутри меня, под слоем ледяного оцепенения, уже разгоралось иное пламя. Мои пальцы, скрытые широкими складками чужого платья, медленно и верно нащупывали рукоять кинжала, пристегнутого к мужскому поясу под тканью. Холодная сталь отозвалась в ладони как единственный верный союзник.

Мы вошли в затхлую полутьму сарая, пахнущую прелым сеном и пылью.

Когда дверь сарая захлопнулась, тьма сомкнулась не сразу. Глаза привыкали медленно, и сначала я различила лишь движение — тени, дыхание, напряжённую тишину.

Потом увидела лица.

Их было несколько. Мужчины. Связанные, измождённые, но не покорённые. Один — высокий, широкоплечий, с тёмной бородой и прямой спиной, сидел ближе всех к двери. Даже скованный, он держался иначе — не как пленник, а как человек, вынужденный ждать. Его взгляд встретил мой сразу, спокойно, без суеты.

— Тихо, — сказал он едва слышно на плохом языке галл-верла, не шевелясь. — Делай вид, что боишься.

Охранник вошёл, насвистывая, тяжело ступая по утоптанной земле. Свет полосой упал на его лицо — самодовольное, ленивое. Он не видел цепей как угрозу. Он видел только свою власть.

— Шевелись, — буркнул стражник, дёргая меня за руку и усмехаясь. — Хорошо, что я буду только вторым. Не люблю ждать, когда от веселья остаётся одна усталость. Он радовался, спешил, торопливо шарил по поясу, думая лишь о скором удовольствии и забыв о всякой осторожности.

Ругаясь, потянул меня к себе, дёрнул за подол юбки, пытаясь задрать ткань, словно уже был полным хозяином моей судьбы.

Я напряглась и сжала в своей руке кинжал. В углу сарая звякнули цепями, стражник отвлекся на минуту, этого мне хватило, чтобы незаметно стащить у него ключи от цепей пленников.

В ту же секунду один из пленников рванулся вперёд. Не с криком, не с яростью — молча, всей массой тела. Он врезался в дана, сбивая его с ног, как падает дерево, подрубленное у корня. В тот же миг другой пленник ударил снизу, под колени, третий обхватил руки.

Я видела это словно сквозь воду — быстро, чётко, без суеты.

Дан захрипел, пытаясь вырваться, но мужчина уже держал его. Не за горло — за грудь, прижав так, что тот не мог ни вдохнуть, ни закричать. Его сила была спокойной и страшной.

— Всё, — выдохнул он, — Тихо...

Сопротивление длилось недолго. Тело обмякло, тяжело осело на землю. Кто-то быстро вырвал нож, кто-то проверил пульс.

Наступила тишина.

Я стояла, не в силах двинуться, и смотрела на них — на этих людей в цепях, которые только что действовали как единое целое.

Я протянула ключи одному из пленников и освободила его.

— Спасибо, — сказал он на кумбрийском.

— Значит он бретнах, или как они сами себя называют — бритт, из Камбрии— подумала я, — спасибо папа, благодаря тебе я понимаю язык бриттов, норманнов и данов, даже фракийский.

Бретнах первым был освобождён — моим риском и смелостью. И уже со свободными руками он быстро и тихо снял замки с остальных.

— Возьмите меня, — прошептала я и на кумбрийском и на галл-верла— Я из Альбы. Если я останусь здесь…

Большой, как медведь, чужестранец посмотрел на меня внимательно и коротко кивнул.

— Идёшь с нами. Держись тихо. — Сказал он на плохом галл-верла.

— Теперь ты с нами, — сказал бретнах. — И если хочешь выйти отсюда — будешь слушать и не бояться.

Я кивнула.

В ту минуту я поняла: меня спас не случай и не удача. Меня спасли люди, которые ещё помнили, кто они есть.

Мы ушли тенью, растворяясь между холмами. Карги покачивалась у воды, забытая и никем не охраняемая. Канат был перерезан, вёсла легли в уключины.

Когда наше судёнышко отошло от берега, позади остался берег — пьяный, жестокий, уверенный, что его добыча никуда не денется. Впереди было море — холодное, опасное, но свободное. Под суровым северным небом мы уходили в темноту, зная: путь будет тяжёлым, но рабство — не наша доля и назад дороги нет.

* * *

Ночь не отпустила беглецов сразу — будто море решало, имеют ли они право на спасение.

После побега карги шла уверенно. Они держались берега, ориентируясь по звёздам и по памяти бретнаха, который знал прибрежные воды лучше остальных. Целый день и почти всю ночь судёнышко упрямо резало тёмную воду, неся семерых: шестерых мужчин и её — девушку, спасённую из сарая.

Когда напряжение первого часа отступило, она наконец заговорила.

— Меня зовут Мойра, — тихо сказала она, кутаясь в плащ. — Я с Альбы.

Голос у неё был мягкий, с певучими переливами, непривычными для этих суровых берегов.

— Меня похитили из дома … предали… продали. Сегодня — первый день, когда я снова жива, — добавила она почти шёпотом.

Никто не стал расспрашивать. Слова её легли между ними, как обет: больше не оставлять слабых за спиной.

— Я из Камбрии. Запад Англии. Эдвард Корвид, — произнес бретнах.

— Степан Волков, — коротко сказал тот, огромный как медведь. — Боярин из Ладоги. И с нами те, кто остался из моей дружины. Мы сейчас должны добраться до моего дома, этот путь безопасней.

Карги шла в сторону земель русичей уверенно. До берега оставалось не так уж далеко — это чувствовалось и по запаху земли в воздухе, и по тому, как менялась волна. Но под утро небо вдруг потяжелело, словно за одну короткую минуту вобрало в себя всю тьму ночи.

Тучи сошлись низко, плотно. Ветер, до того лишь подталкивавший судно, стал резким и злым, ударил в борт, сорвал пену с гребней волн. Вода потемнела.

— Шторм, надвигается шторм — сказал Эдвард глухо. — Короткий, но яростный.

Первый гром прокатился над морем, будто ударили по огромному каменному своду. Молния вспорола небо, и в её свете на миг проступили лица — усталые, напряжённые, решившие не отступать.

Степан стоял у весла. Он держался крепко, всем телом, будто хотел удержать не только судно, но и саму судьбу.

— До берега рукой подать, — сказал он. — Держим курс. Камни лучше пучины.

Ответом стала волна. Потом ещё одна. Дождь хлынул стеной — холодный, тяжёлый, словно ночь решила обрушиться вся разом.

Море взбесилось в одно мгновение. Изумрудные волны превратились в иссиня-чёрные хребты, увенчанные яростной белой