Няня для волчат альфы. Я не ваша мама - Александр Витальиев Страница 13

Я закрыла саквояж. Замок щелкнул негромко, но в тишине кухни он прозвучал как печать.

— Я не продаю зиму, — сказала я. — Я продаю работу. Одну работу. Сейчас.

— Сейчас у тебя нет работы, — ответил он. — У тебя есть сутки. Утром решится, будет ли у тебя эта кухня, эта лечебная и эти дети. Или будет только сторожка и дорога в город.

Я встала. Сидеть под его взглядом я больше не хотела.

— Тогда до утра, — сказала я. — Я буду в лечебной. Мне нужно перебрать травы и сварить отвар. Если вы заглянете ночью и увидите, что я молюсь вашим портретам, не пугайтесь. Это будет зелье.

Мускул на его скуле дрогнул.

— Я не заглядываю в лечебную по ночам, — сказал он. — Я заглядываю в нее, когда дети не спят. А они не спят третью ночь.

Я взяла саквояж. По дороге к двери задела его плечом. Кухня была узкая, а он стоял где не надо. Он не отступил. Под моим плечом что-то напряглось — его поле, холодное. Альфа чувствует чужой страх не потому, что хочет, а потому, что не умеет не чувствовать.

У двери я обернулась.

— Марек Север, — сказала я. — Если вы дадите мне сутки, я их использую. Если вы дадите мне зиму, я подумаю. А сейчас мне нужно в лечебную. И мне нужно, чтобы вы ушли из кухни.

Он смотрел на меня. Плечи у него опустились, пальцы сжались и разжались.

— Иди, — сказал он.

Я пошла. За спиной он сел на лавку, где только что сидела самка из круга, положил руки на стол. Он будет сидеть так до утра. Утром он будет либо злым, либо пустым, и мне придется решать, с каким из них я сяду пить чай.

В лечебной пахло мятой и дымом. Я поставила саквояж на лавку, открыла тетрадь прежней хозяйки и нашла страницу с рецептом сон-отвара. Буду варить его до рассвета. А потом приду к нему на кухню с миской на столе и с правом говорить первой.

Рассвет я встретила в лечебной с мокрыми от пара волосами и с миской на столе, в которой остывал отвар цвета слабого меда. Трижды снимала пенку и трижды добавляла по щепотке пустырника. Запах стоял такой, что у меня заломило виски. Я знала рецепт прежней хозяйки наизусть, но все равно перечитывала тетрадь, потому что мне нужно было видеть почерк. Подпись М. С. с мягким хвостиком у М. У меня подпись была другой: твердая, с наклоном, как у учительницы, которая привыкла ставить оценки. Мы с ней были разные, и я надеялась, что мы с ней были правы в одном и том же.

Я разложила на столе четыре куска чистой ткани. На одном лежала присыпка из мяты и дубровки, которой я перевязала Лучику руку. На втором стоял горшок с готовым отваром. На третьем лежала связка пустырника, перевязанная красной ниткой. На четвертом лежала записка жены и запертая тетрадь. Я положила их так, чтобы Марек, когда придет, мог прочитать и сравнить.

Шаги я услышала раньше, чем он постучал. Он не стучал. Он вошел в кухню, неся в руках ребенка. Лучик спал у него на плече, и щека мальчика была мокрая от пота, веко подрагивало. Марек положил его на лавку и укрыл полушубком. Руки двигал так, словно боялся разбудить не ребенка, а самого себя.

— Он уснул, — сказал Марек, не оборачиваясь. — В полночь не спал. Я сидел рядом. В час не спал. Я сидел рядом. В три не спал, и я уже не мог сидеть.

— Я слышала, — сказала я.

Он обернулся. На скуле темнела ночная тень, глаза красные. Усталость без злости. Он посмотрел на стол, на четыре куска ткани, на горшок с отваром.

— Я не буду это пить, — сказал он.

— Это не вам, — ответила я. — Это Лучику, когда проснется. И мне, если у меня сдадут нервы. Но сначала вам.

— Мне?

Я встала, подошла к нему и налила отвар в чистую чашку. Пар пошел тонкой струйкой, и запах пустырника стал гуще.

— Сядьте, — сказала я. — Вы не спали двое суток. У вас дрожат руки.

Он посмотрел на свои руки и не сел. Я поставила чашку на стол.

— Марек Север, — сказала я тихо, чтобы не разбудить сына. — Вы дали мне сутки. Прошло восемь часов. У меня осталось шестнадцать. Я не прошу вас пить отвар. Я прошу вас сесть.

Он сел. Взял чашку, посмотрел на нее. Рука дернулась. Он боялся не отвара. Того, что будет после. Я села напротив. Положила ладонь на стол рядом с его ладонью, не накрывая.

— Я вам верю, — сказала я.

Он поднял голову.

— Я вам верю, что вы не знали про записку, — продолжила я. — Я вам верю, что вы не знали про тетрадь. Я вам верю, что вы не знали, что ваша жена слышала чужой запах у ворот. Но я вам не верю, что вы не знали, что она хотела увести детей.

Он побледнел.

— Она не хотела увести детей, — сказал он. — Она хотела —

— Она хотела спрятать их, — перебила я. — От вас. Потому что вы не слушали. Вы приказывали. Вы и сейчас приказываете, даже когда молчите. Вы пришли ко мне в лечебную ночью не потому, что дети не спали. Вы пришли потому, что вы не спали сами.

Он поставил чашку. Она звякнула о стол, Лучик у него на лавке дернулся во сне, у Марека сжались кулаки.

— Не смейте, — сказал он. — Не смейте говорить мне про мою жену.

— А кому мне про нее говорить? — спросила я. — Вам. Потому что вы единственный, кто не хочет слышать.

Я видела, как у него дрожат пальцы, как он сдерживает себя, и как ему это дается тяжелее, чем команда на учениях. Я встала, подошла к нему и положила ладонь ему на запястье, там, где у альфы бьется жилка.

— Вы дадите мне сутки, — сказала я. — Я их использую. Утром я вам докажу, что чужой запах у ворот был не мой. Я вам докажу, что ваша жена ушла не от меня. Я вам докажу, что дети у вас спят не потому, что я их лечу, а потому, что я их слушаю. И когда я вам все это докажу, вы решите, оставлять ли меня.

Он не отнял руку. Под моими пальцами билось его запястье — слишком часто для мужчины, который привык командовать. Под кожей что-то