Лихие приключения вдовы со стажем - Елена Аркадьева Страница 13

Пройдя через шумные, пыльные улочки, я оказалась у низкого кирпичного здания.

Небольшая зала была именно такой, какой я и ожидала от этого захолустного «оплота правосудия»: душной, пропахшей потом, сухим пергаментом и немытыми телами. Солнечный луч, пробивавшийся через единственное зарешеченное окно, выхватывал из полумрака целое облако кружащейся пыли.

Помещение было набито битком — любопытствующие местные жители, почти все мужчины, в своих поношенных кафтанах, толпились у стен и на скамьях. Их взгляды, тяжелые и оценивающие, облепили меня с порога, словно я была невиданным экспонатом на деревенской ярмарке. На мгновение я почувствовала, как перехватило дыхание, но, сделав глубокий вздох, распрямила спину и двинулась вперед, раздвигая эту живую стену молчаливым достоинством.

На возвышении за грубо сколоченным столом восседал судья. Это был старик в истрепанном, пожелтевшем от времени парике, съехавшем набок. Его лицо, изрезанное морщинами, выглядело чересчур угрюмым. Он что-то неразборчиво бормотал себе под нос, перебирая бумаги, и казалось, что сам процесс и его участники вызывали у него глубокую досаду.

Мой взгляд скользнул ниже, к двум длинным столам, поставленным напротив судейского возвышения. И там, за одним из них я увидела своего пасынка.

Он восседал с преувеличенной важностью, развалившись на стуле, в своем, несомненно, дорогом, но безвкусном ярком камзоле. Одежда на нём сидела мешком, манжеты засалены, а у шеи виднелось пятно от вчерашнего вина, которое он и не подумал скрыть.

Но выражение его лица было торжествующим. Он бросал на меня быстрые, насмешливые взгляды, что-то говоря своему щуплому, юркому напарнику, и оба тихо посмеивались. Олаф был здесь, чтобы забрать своё, как он считал, по праву. Забрать легко и непринужденно у одинокой, бесправной женщины, которую некому защитить.

В этот момент я почувствовала, что моя злость придала мне решительность и холодную собранность. Его самодовольство стало для меня лучшим стимулом. Я медленно подошла к своему столу и, достав из ридикюля папку с аккуратно переписанными выдержками из местного законодательства, села на предложенный стул.

Пыльный луч лег на мои бумаги, и я гордо подняла голову, бесстрашно встречая недоброжелательный взгляд судьи. Пусть этот старик в дурном парике хмурится, пусть толпа глумливо шепчется за моей спиной, пусть пасынок празднует победу, которой ещё нет…

Я пришла сюда доказать своё право на особняк — приданое «прозрачной леди»!

— Итак, маркиза Катрин де Ланжерон, — устав перебирать свои пожелтевшие листки, судья поднял на меня свои мутные, уставшие глаза. — Поступил иск от господина Олафа де Ланжерона на право наследования имущества своего покойного отца, который ссылается на дополнительное соглашение к брачному контракту между вами, мадам, и вашим усопшим мужем. Обращаем ваше внимание и требуем объяснений, почему вы так пренебрежительно отнеслись к документу, подписанному собственноручно?

— К чёму именно, ваша честь, по-вашему, я отнеслась пренебрежительно? — уточнила я у судьи.

— Пункт седьмой: полный год после кончины супруга вы были обязаны соблюдать строжайший траур. И, что существенно, — он сделал паузу, желая подчеркнуть весомость сказанного, — не допускать даже намёка на возможное прелюбодеяние. Ваши действия, как нам стало известно, этому явно противоречат. Что вы на это скажете?

Толпа загудела. Я почувствовала, как взгляд пасынка впился в мое лицо, предвкушая женское смущение, ожидая, что я сейчас начну оправдываться или даже покраснею…

Я медленно поднялась со стула, не для того чтобы пуститься в объяснения, а для того, чтобы говорить на равных. Голос мой звучал четко и спокойно, словно резал тишину в этом душном зале.

— Ваша честь, я не пренебрегала этим документом. Траур я соблюдаю: достойным поведением и отказом от светской жизни. Что же до остального… — я сделала небольшую паузу. — Вы употребили слово «намёк». Прошу суд разъяснить, как именно в юридическом контексте следует трактовать это понятие. Что есть «намёк» на прелюбодеяние? Слух? Чужое предположение? Или же для его констатации требуются факты? С моей стороны нарушения не было: ни намека, ни действия. И я вправе знать, в чём конкретно меня обвиняют?

Судья, явно не ожидавший такого прямого и встречного вопроса, в недоумении замер. Он растерянно моргнул, его пальцы забегали по бумагам, словно ища подсказки. Возможно, привыкший к слезам и смущению, а не к требованию юридических дефиниций, его профессиональный авторитет дал трещину.

— Э… Ну, это… Под «намёком», разумеется, подразумевается поведение дающее повод… — он запнулся, не в силах сформулировать свои мысли.

В эту секунду, как хищник, учуявший слабину, поднялся адвокат моего пасынка — невысокий, вертлявый человек с острым лицом.

— Если суд позволит, — его голос зазвучал самоуверенно и нахально, — мы можем избавить Его честь от необходимости изысканий. У нас не просто «намёки», у нас есть доказательства!

Он обвёл зал торжествующим взглядом, давая своим словам достичь каждого уголка. Я увидела, как Олаф наклонился вперед с горящими, от предчувствия моего «разоблачения», глазами.

— Мы готовы предоставить суду свидетелей, — продолжал адвокат, выделяя каждое слово. — Людей почтенных, которые готовы под присягой показать, что молодая вдова не теряла времени даром, пребывая в скорби и уединении, и в стенах особняка принимала мужчин. Любовников! Мы назовём имена, даты, обстоятельства. Так что вопрос, Ваша честь, стоит не о «намёках», а о конкретных, вопиющих фактах нарушения брачного договора.

Удар был нанесён. Толпа ахнула, затем взорвалась гулким перешептыванием. Судья, воспользовавшись моментом, чтобы собраться, снова нахмурился, но теперь уже с видом человека, получившего весомый козырь.

Я же, стоя перед этим шквалом лжи и злорадства, лишь сильнее сжала пальцы на краю стола. Самое «интересное» только начиналось…

Глава 14

Громкий стук молотка призвал присутствующих к тишине. Все взгляды устремились в мою сторону, ожидая последующей реакции. Даже судья придвинулся к краю стола, его дряблое лицо выказывало обывательское любопытство.

И вот появился первый «свидетель» — молодой человек, представленный суду как учитель италийского языка, Анри Леклер. На вид — приятный, но какой-то безликий: черты лица мягкие, расплывчатые. Держался нервозно, старательно избегая моего взгляда. Он поклялся перед собравшимися говорить истинную правду и своим тонким, немного дрожащим голоском начал рассказ, который, должно быть, репетировал не один раз.

Этот субъект сообщил, что давал мне уроки и я, пользуясь уединением и положением вдовы, соблазнила его, а затем продолжила наши встречи на регулярной основе. Его повествование было гладким, но без деталей, словно пересказ плохой мелодрамы. Каждое слово падало в звенящую тишину, подпитывая торжествующую усмешку на лице Олафа.

«Вот оно! — читала я в его взгляде. — Начало конца!»

Когда Леклер закончил, наступила пауза. Адвокат