Позор для истинной. Фальшивая свадьба - Кристина Юрьевна Юраш Страница 13

Его губы коснулись моей шеи. Это не был поцелуй. Это была печать. Острое, болезненное ощущение зубов, готовых прорвать кожу, впиться в плоть. Страх сковал меня льдом, но внизу живота разлилось предательское, тягучее тепло. Мне хотелось, чтобы он сделал это. Чтобы он причинил боль, которая затмит все остальное. Чтобы он разорвал меня на части, лишь бы прекратить это невыносимое притяжение.

— Я ненавижу тебя. Я лучше умру, чем буду принадлежать тебе, — выдохнула я, и слезы текли по щекам даже во сне.

— Лжешь, — усмехнулся он, и в его улыбке было столько жестокости, что мне стало трудно дышать. — Твое тело кричит мое имя. Твоя кровь поет мне гимны. Ты сгоришь в моем огне, маленькая свечка. И тебе это понравится.

Он прижал меня к стене, его когти царапали ткань платья, оставляя длинные белые полосы, которые тут же превращались в ожоги. Боль была сладкой. Она была единственной реальностью в этом кошмаре.

— Ты не уйдешь, — рычал он, и его дыхание обжигало мою кожу. — Даже если я должен буду заковать тебя в цепи и держать в своей спальне, пока ты не научишься дышать только мной.

Я попыталась оттолкнуть его, но мои руки прошли сквозь него, как сквозь дым. Образ рассыпался, превращаясь в клочья тумана, но ощущение его рук, его запаха, его угрожающей близости осталось. Оно въелось в кожу, в тело, в низ живота, который разрывался от желания.

Я проснулась резко, с судорожным вдохом, словно вынырнув из глубокой воды. Сердце колотилось так сильно, что ребра ныли. По лицу текли слезы, простыня была мокрой от пота.

Метка на запястье горела огнем.

Проклятая метка! Ненавижу ее! Я ногтями прошлась по ней, словно желая выцарапать ее. Она была хуже лишая, хуже язвы…

Я села, прижимая руку к груди, пытаясь унять дрожь. Во рту было сухо, как в пустыне. Сон казался слишком реальным. Слишком живым. Эти ощущения... этот страх, смешанный с желанием…

Я судорожно глотнула воздух, пытаясь стряхнуть с себя остатки кошмара, как вдруг сквозь стук собственного сердца услышала голоса.

Резкие, взволнованные. Они прорвались в мое сознание, разрывая остатки сна.

Я замерла, прислушиваясь. Голос отца звучал тихо, умоляюще, с той самой интонацией, которую он использовал, когда пытался защитить меня от мира.

— Я прошу вас, только не будите доченьку! — слышалось сквозь толстую дверь. — Ей нужно отдохнуть. Она всю ночь не спала...

— Господин Фермор! — перебил его другой голос. Сухой, металлический, лишенный всякого сочувствия. Голос Кэллоуэя. — Вы же понимаете, что дела совсем плохи. Нам некогда церемониться.

Я соскользнула с кровати. Ноги были ватными, но я заставила себя сделать шаг к двери. Прижалась ухом к холодному дереву.

— Завод выставили на продажу, — продолжал поверенный, и каждое его слово оглушало меня, как пощечина. В гулком коридоре голоса звучали так отчетливо, словно весь дом притих, ожидая вердикта.

— Но его никто не покупает. Никто не хочет связываться с семьей, опозоренной герцогом. Слухи о банкротстве распространяются быстрее огня. Инвесторы требуют гарантий, которых у нас нет.

Пауза. Тяжелая, вязкая тишина в коридоре.

— Нужно скидывать цену, — отчеканил Кэллоуэй. — Втрое. А лучше вчетверо. Иначе через два дня начнется процедура принудительного взыскания. И тогда, господин Фермор, вы потеряете не только завод. Вы потеряете дом. Всё.

Глава 22

— Но это грабеж! — голос отца сорвался на крик, полный отчаяния. — За бесценок! Мы же разоримся окончательно!

— Вы уже разорены, сэр. Ваши счета арестованы, — холодно ответил поверенный. — Вопрос лишь в том, останетесь ли вы на улице с одной рубашкой или сможете сохранить хоть какой-то кусок хлеба. Выбор за вами. Но решать нужно сейчас.

Я почувствовала, как холодный пот струится по спине. Метка на руке дернулась, пульсируя в ответ на мои мысли, словно чувствуя приближение бури.

— Дайте мне час, — простонал отец. — Всего один час.

— У вас есть полчаса, — отрезал Кэллоуэй. — Потом я ухожу. И следующий, кто придет сюда, буду не я, а судебные исполнители.

Шаги удалились. Я услышала, как тяжело опустился на скамью отец.

Я отошла от двери, чувствуя, как внутри что-то надламывается. Вчерашняя надежда на магию, на зелья, на чудо — всё это рассыпалось в прах. Реальность была куда страшнее любых кошмаров.

Мы теряли всё.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледное лицо с синяками под глазами, растрёпанные волосы. Но в глубине зрачков горело что-то новое. Что-то тёмное и острое.

Если они хотят войны — они её получат. Если судьба решила играть со мной в жестокие игры, я не буду жертвой.

Горничная помогла мне одеться. Молча. Она тоже слышала разговоры. И понимала, что дни слуг в этом доме сочтены.

— Мой вам совет, — послышался голос Кэллоуэя. — Выставляйте поместье на продажу. Как можно быстрее. Да, за бесценок. Не спорю. Но у вас будут хоть какие-то деньги. И вы не попадете в долговую тюрьму. А еще лучше — ищите жениха для дочери…

Повисла тишина. Я слышала дыхание сквозь приоткрытую дверь.

— Благодарю вас за работу, мистер Кэллоуэй, — торжественно, с болью в голосе произнес отец. — Было очень приятно с вами сотрудничать.

— С вами тоже, — послышался сухой, как шелест бумаг, голос поверенного. — Удачи, господин Фермор. Она вам пригодится. Ой, погодите… Нам нужно проехать в контору и решить вопрос с работниками! Так что мы еще не прощаемся!

Горничная дернула расческой так, что мне вдруг стало больно. Я ойкнула. Но вместо: «Ой, простите, госпожа!» — я не услышала ничего. Она больше не дорожила местом в доме, где нет денег, чтобы платить.

Карета отца отъехала от дома. Горничная ушла. Я осталась в комнате одна. Есть не хотелось. Вместо желудка у меня был тошнотворный комок нервов.

Шум стих, как вдруг я услышала звук кареты.

Подбежав к окну, я увидела черную карету, которая останавливается возле наших ступеней. Я видела ее из-за толстого старого дерева, чьи массивные ветви заслоняли мои окна от солнца.

— Кредиторы, — в ужасе прошептала я, а мое дыхание заставило стекло запотеть.

Лакей открыл