Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро Страница 12

— Теперь она будет варить воду, Гудрун. Потом воздух. Потом, может, прикажет огонь остудить.

Женщины снова засмеялись.

Я улыбнулась. Плохо, криво.

— Огонь не надо. А вот руки помыть перед тем, как трогать больного, было бы неплохо.

Тора прищурилась.

— Мои руки принимали детей, когда тебя ещё не было.

— И сколько из них умерло от жара после родов?

Смех оборвался.

Вот это было лишнее.

Я поняла сразу.

Лицо Торы стало жёстким, как высохшая кожа.

Гудрун шагнула между нами.

— Хватит.

Я сжала губы.

Да. Хватит. Я не в больнице. Здесь нельзя побеждать спором, унизив того, кто десятилетиями был нужен людям. Особенно если потом мне всё равно понадобится её помощь.

— Простите, — сказала я через силу.

Тора молчала.

Гудрун посмотрела на меня внимательнее.

— За что?

— За резкость. Не за воду.

Старая ключница хмыкнула.

— Умная ведьма опаснее глупой.

— Я всё ещё не ведьма.

— Тогда не заставляй дом доказывать обратное.

Она повернулась к женщинам у очага.

— Воду для мальчика кипятить.

Старшая женщина вскинулась:

— Гудрун!

— Я сказала.

— Но…

— Если после этого он умрёт, виновата будет ведьма. Если вы не сделаете, что сказано, и он умрёт, виноваты будете вы.

Аргумент был мерзкий.

И рабочий.

Женщина побледнела и поднялась.

Я посмотрела на Гудрун. Та даже не повернулась.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не тебе помогаю.

— Знаю.

— Хорошо, если знаешь.

Мне позволили подойти к Хальвдану только после того, как Гудрун сама проверила, не мешаю ли я никому у очага. Стражник встал в двух шагах. Тора — с другой стороны ложа. Просто чудесно. Лечебный процесс под наблюдением комиссии по ведьмовству.

Хальвдан спал неглубоко. Когда я коснулась его лба, он чуть нахмурился, но не проснулся.

Жар ниже. Кожа уже не такая сухая. Дыхание тяжёлое, но без ночного свиста. Кашель плохой, грудной, но пока терпимо.

— Воду пил? — спросила я.

Тора молчала.

Гудрун ответила:

— Два раза. Плевался.

— Пусть плюётся. Главное — пьёт.

Я поправила подложенную под плечи ткань.

— Так лучше. Не класть ровно.

— Мы не слепые, — буркнула Тора.

— Я заметила.

На этот раз я удержала язык за зубами и не добавила ничего лишнего.

Хальвдан открыл глаза.

Мутные, сонные. Но узнающие.

— Вара?

В доме снова стало слишком тихо.

Не Лив.

Вара.

Я почувствовала на себе взгляд Эйрика раньше, чем увидела его. Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Когда пришёл — не слышала.

Хальвдан попытался подняться.

Я удержала его ладонью.

— Лежать.

— Я лежу.

— Ты пытаешься встать глазами.

Он моргнул. Потом, кажется, понял и чуть улыбнулся.

— Воду, — сказала я.

Гудрун подала чашу. Вода была тёплой. Кипячёной. Я почти растрогалась.

— Маленькими глотками.

Хальвдан поморщился, но пил. Послушно. Серьёзно. Как воин, выполняющий неприятный приказ.

— Молодец, — сказала я.

Он насупился.

— Я не маленький.

— Я помню. Ты страшный северный воин, который умеет открывать засовы.

Гудрун резко посмотрела на меня.

Я осеклась.

Да. Не надо напоминать всем, что наследник вчера сбежал ко мне.

Эйрик подошёл ближе.

— Как он?

— Лучше. Но ему нужен покой. И вода. И меньше дыма.

— Дым в доме всегда, — сказал он.

— Значит, пусть лежит ближе к двери, когда нет сильного холода. Или хотя бы не прямо под дымом.

Тора фыркнула:

— Может, вынесем наследника в снег, раз лекарке дым не нравится?

Я посмотрела на Эйрика, не на неё.

— Я не спорю ради удовольствия. Ему трудно дышать. Дым делает хуже.

Он молчал.

Я уже ждала отказа. Или угрозы. Или привычного “осторожнее, Лив”.

Но Эйрик сказал:

— Гудрун, устроишь.

Гудрун кивнула.

Тора отвернулась так резко, что подвески на её поясе стукнули друг о друга.

По дому снова прошёл шёпот.

Я почувствовала, как меняют направление взгляды. Ещё вчера я была ведьмой у воды. Сегодня ярл приказал кипятить воду и менять место наследнику из-за моих слов.

Не доверие.

Нет.

Но начало опасного вопроса: а если она права?

После осмотра меня вернули в мой угол. Есть дали там же. Не за общим местом, не рядом с женщинами, не у огня. Отдельная деревянная миска с кашей, кусок рыбы и вода.

Миску поставила молодая женщина с веснушками не Аста — другая, светловолосая, круглолицая. Она старалась не касаться моих пальцев.

Я посмотрела на кашу.

Горячая.

Густая.

Настоящая еда.

— Спасибо, — сказала я.

Женщина вздрогнула, будто я прокляла её.

— Мне велели.

— Всё равно спасибо.

Она не ответила и ушла почти бегом.

Я ела медленно. Ложки не было, только деревянная щепка вроде ложки, неудобная и грубая. Каша пахла дымом. Рыба была солёная до слёз. Но после холодной лепёшки и ночи без сна это казалось почти пиром.

Почти.

Потому что сидела я отдельно.

Как заразная.

Как нечистая.

Как та, к кому можно прийти за спасением, но нельзя сесть рядом.

Я смотрела на людей у очага. Женщины пряли, переговаривались, дети дрались за кусок хлеба, старик чинил ремень, воин зевал, прислонившись к стене. Жизнь шла. Неловкая, грубая, дымная.

И в этой жизни мне не было места.

Пока.

Слово появилось само.

Пока.

Я доела кашу и поставила миску рядом.

В этот момент у очага вскрикнули.

Я подняла голову.

Та самая молодая женщина, что приносила мне еду, держала руку прижатой к груди. Между пальцами текла кровь. На полу валялся нож, рядом — рыба, которую она чистила.

Порез был глубокий. Не смертельный, но неприятный. Кровь шла быстро, тёмная, по ладони к запястью.

Я вскочила.

— Прижмите тканью!

Женщина отшатнулась.

— Не подходи!

— У тебя глубокий порез.

— Не трогай меня!

Я остановилась в двух шагах.

Люди повернулись. Тора тоже. Гудрун прищурилась.

— Дай посмотреть, — сказала я спокойнее. — Нужно промыть и перевязать.

Женщина замотала головой. Глаза у неё были круглые от ужаса.

— Лучше гной, чем ведьмин след.

Слова ударили резко.

Не потому что я не ждала.

А потому что в этот раз я уже знала: если она откажется, рука может воспалиться. Если воспалится — будет боль, жар, гной. Может, потеряет пальцы. Может, умрёт, если инфекция пойдёт дальше.

И все равно она боялась меня больше, чем этого.

Я медленно опустила руки.

В доме снова стало тихо.

А кровь капала на пол между