Цена моей крови - Рианна Дарк Страница 12

На первой странице — то, что она увидела в верхнем ящике пианино.

Дагерротип. Женщина у пианино. Стиль — 1840-е. Лицо в три четверти, тёмные собранные волосы, простое платье. Глаза светлые (видимо), взгляд правее объектива.

Кольцо. Серебро. Гравировка «E. — K.» / «1719».

Конверты. Сургуч. Лев с книгой. Даты 1697–1704. Кэлан в это время — сорок-сорок пять лет вампирского существования, если ему сейчас 612.

Несостыковка: между кольцом 1719 и фотографией 1840-х — 120+ лет. Варианты: (а) E. на кольце ≠ женщина на фото. (б) E. = женщина на фото, и она тоже не-человек. (в) Это разные женщины, но связаны (наследование, преемство, что-то).

Кэлан слышал, как я открыла ящик. Сказал «не трогай», уже зная, что я открою. Значит, видеть мне можно. Понять — пока нет.

На второй странице — Эма.

Эма. Экономка. Человек. Жена/невеста (кольцо на левой). Привозят из города (термос с логотипом сети). Поднимается редко. Никаких связей с близнецами не видела — здороваются молча.

Видела один раз — в полуоткрытую дверь прачечной. Дверь открыли намеренно (Клэр потом сказала, что это была «её оплошность»; Клэр не делает оплошностей).

Значит, мне показали Эму намеренно. Зачем? Один вариант — чтобы я знала, что в доме есть конфигурация «человек + работа + уход домой». Чтобы я начала её для себя моделировать.

На третьей странице — то, что было собрано раньше.

Склеп. Две буквы на медной пластине. V — старая. Вторая — свежая, недозатёртая, медь золотая. Вертикальная линия + закругление сбоку. E? P? D?

Дверь открывается изнутри. Тропа спереди утоптана, сзади — нетронута.

Тропа = ходит кто-то регулярно. Открывают изнутри = или знает код, или входит редко и оставляет дверь приоткрытой. Кто? Кэлан? Лира — стоп, Лиры здесь нет. Только Роберт, близнецы, Эма, и тот, кто внутри.

Внутри — официально «один из основателей». В переводе с близнецовского: «отстань». Значит — не основатель. Или больше, чем основатель. Или ровно основатель, и тропу к нему — да, ходят.

В конце третьей страницы было пусто. Лилит карандашом провела вертикальную черту посередине, и над пустыми двумя третями написала одно слово: Олеандр.

Глава 15. Свита

Они начали приезжать в четыре пополудни.

Лилит услышала первую машину раньше остальных — потому что её комната выходила на ту сторону двора, где гравий был старый, неутрамбованный, и колёса по нему шли с тем звуком, какой не сразу узнаёшь, пока не подойдёшь к окну. Она подошла. Не отдёрнула штору — отодвинула на палец, ровно настолько, чтобы видеть.

Серый «Бентли», тёмные стёкла. Подъехал к парадному, остановился ровно, как останавливаются машины с шофёрами очень старой школы. Из задней двери — один человек. Низкий, плотный, в пальто длинном, тёмно-зелёном, перчатки светло-серые, шляпа какой-то старой формы, которую Лилит даже не знала как назвать — между котелком и трильби, ближе к первому. Под шляпой — лицо. И Лилит, увидев это лицо, отодвинулась от окна на полшага.

На щеках — следы. Не от ран. Не от шрамов. Что-то более старое и более точное: оспа. Глубокие круглые ямы, по две-три на каждой щеке, по контуру скулы. Кожа между ямами — натянутая, тёмная, с тем землистым оттенком, какой бывает у тех, кто никогда больше не выйдет на солнце, потому что в нём — нет необходимости. Оспа, по которой Лилит делала презентацию на втором курсе, — была болезнью, которой человечество перестало болеть в семидесятых годах двадцатого века. Этот человек был старше этого. Сильно старше.

Дверь дома открылась. Спустился Роберт. Поклонился — коротко, ровно, с тем самым полупоклоном, которым он встречал гостей. Принял у приехавшего трость. Не пальто — трость. Пальто гость не снял.

— Уважаемый, — сказал Роберт, и голос его донёсся до Лилит через двойное стекло невнятно, но интонация — была. Уважительная. Без вычурности. — Господин ожидает в малой гостиной. Сейчас вас проводят.

Гость наклонил голову. Сухо. Без слов. Прошёл в дом.

«Уважаемый» — Лилит отметила. Не «господин». Не «милорд». Не «гость». «Уважаемый» — это было русское обращение из позапрошлого века, употреблявшееся в чиновничьей переписке, и сейчас оно прозвучало здесь, в полдень январского дня в немецкоязычной (или сербоязычной?) глуши, ровно так, как и должно было прозвучать в этом доме: устаревшим словом, естественным в речи Роберта, без малейшего усилия в произношении.

Лилит прикрыла шору.

Села на кровать.

В коридоре — далеко — открылись и закрылись двойные двери. Прошли тихие шаги. Прошёл ещё кто-то. Потом — ещё. К пяти часам она перестала считать.

В шесть платье принесла Клэр. Винтажное. С открытыми плечами и корсетным верхом, отделанным драпировкой и тонким кружевом по верхнему краю. Юбка — А-силуэт, пышная, из прозрачной ткани с мелким цветочным узором, поверх — декоративная баска на талии, прихваченная узкими атласными вставками. Платье — Лилит увидела это сразу — было не для зала, в котором сегодня будут стоять одиннадцать существ старше двух столетий. Платье было для другой эпохи, для другого случая, для другой женщины. Кто-то его принёс из шкафа, в котором оно лежало давно.

— Не моё, — сказала Лилит.

— Очевидно, — сказала Клэр. — Тебе ничего здесь не своё. Платье господин велел сегодня надеть. Спорить — не ко мне.

— Открытые плечи. Шея голая.

— Так и задумано.

— Ошейник видно.

— И это задумано тоже.

Клэр шнуровала корсет. Туже, чем Лилит ожидала. На каждом шнурке — короткий рывок, не больной, но окончательный, как затягивают парус. После четвёртой шнуровки Лилит поняла, что вдыхать на полную грудь сегодня будет нечем. И — поняла, что Клэр это знает, и тем не менее затягивает дальше, потому что инструкция была — на этой степени, не на той.

— Не подыми руки, — сказала Клэр, заканчивая. — Корсет в линиях. Любое лишнее движение — линии сбиваются.

— Я не буду подымать.

— Будешь. Все подымают, когда нервничают. Я тебя предупреждаю заранее, чтобы потом не пришлось говорить.

— Кто там сейчас.

— Гости. Из Серата. Из Виенны. Из Кракова. Из Прешова, ещё двое. Из Загреба — пара. Из Лиона — один, его никто не любит, не смотри в его сторону. Из Дубровника — старший, господин его приветствовал лично, тебе при нём поклониться. Из Будапешта — никого, в этом году не приехали. Понятно?