Попаданка. Хозяйка последней станции - Лилия Тимолаева Страница 12

Деньги, которые не проходят через кассу, — это не станция. Это базар в плохую погоду.

Я протянула руку.

— Дайте ключ.

Селма прижала его к груди.

— Он мне выдан.

— И я записала, что он у вас. Теперь мне нужно проверить замок.

— Вы опять решите, что кто-то украл?

— Я решу, что дверь закрыта. Пока только это.

Она нехотя вложила ключ в мою ладонь.

Металл был холодным и липким от её пальцев. Я вставила ключ сама. Замок сопротивлялся, но не как обычный заржавевший механизм. Он словно прислушивался. Я почувствовала под пальцами мелкую дрожь, будто где-то внутри двери перебирают крошечные колёса.

— Наяра Локс, назначенная хозяйка станции, — сказала я.

В зале кто-то фыркнул.

Замок щёлкнул.

Кассовая дверь приоткрылась.

Тишина стала густой. Даже печь в буфете перестала бухтеть.

Селма побледнела.

— Я три недели пыталась.

— Возможно, ей нужен был новый приказ, — сказала Марта.

Или не новый. Возможно, станции нужен был человек, который назовёт себя хозяйкой и не дрогнет на последнем слове. Я подумала об этом и сразу почувствовала на себе невидимое внимание стен.

Касса оказалась тесной, пыльной комнаткой с высоким табуретом, решётчатым окном и массивной книгой на столе. Та самая кассовая книга. Обложка потрескалась, углы стянуты медью, на замке — крошечное крылатое колесо.

— Она пустая, — сказала Селма за спиной.

Я открыла.

Страницы были чистыми.

Пахли сухой бумагой, пылью и чем-то металлическим. Я провела ладонью над листом, не касаясь. Ничего. Перевернула страницу. Чисто. Ещё одну. То же самое.

— Кто последний вносил записи?

Селма облизнула губы.

— Смотритель.

— Имя.

Она взглянула на Злату Корень, вдову, которая стояла у двери зала и не входила в кассу.

— Борей Корень, — сказала Злата сама. — Мой муж.

Имя легло в зал тяжело.

— Когда он исчез? — спросила я осторожно.

— Не исчез, — ответила Злата. — Ушёл проверять третью платформу и не вернулся. Исчезают те, кто был здесь. А Борей пошёл туда, куда станция его позвала.

Марта опустила глаза. Тимон снял шапку. Агата в буфете громче, чем нужно, стукнула кочергой.

Я поняла: это не просто служебный факт. Это рана станции. И если полезу в неё грубо, люди закроются окончательно.

— Мы вернёмся к этому, — сказала я. — Не сейчас. Сейчас мне нужно открыть книгу.

— Её не открыть, — устало сказала Селма. — Она открывается, но не показывает.

Я посмотрела на пустую страницу.

В моей прежней жизни я не была ни бухгалтером, ни управляющей вокзалом, ни героиней с врождённой магией. Я умела другое: замечать, когда люди не договаривают; считать деньги так, чтобы хватило до конца месяца; чинить бытовые мелочи без инструкции, потому что вызвать мастера дорого; и начинать с очевидного, когда всё вокруг притворяется загадочным.

— Принесите чернила, — сказала я.

Селма удивилась.

— Зачем?

— Раз книга не показывает старые записи, сделаем новую.

— В ней нельзя писать поверх.

— Мы ещё не пробовали.

Чернила нашлись у Марты. Перо — у Селмы. Я обмакнула кончик, открыла первую страницу и написала вверху:

«День первый. Назначенная хозяйка Наяра Локс прибыла на Последнюю станцию».

Чернила впитались.

Не исчезли.

Тогда ниже я добавила:

«Касса открыта в присутствии Селмы, Марты Сквозняк, Тимона Клеша, Агаты Вьюн, Пахома Сверча, Златы Корень».

Перо шло по бумаге туго, словно книга сопротивлялась каждому слову, но строка осталась.

А потом под моей записью проступила другая. Серая. Тонкая. Не моим почерком.

«Принято».

Селма ахнула.

Я сидела неподвижно, держа перо над страницей, и впервые почувствовала не страх перед станцией, а странное родство. Не тёплое, нет. Скорее осторожное. Как с упрямым животным, которое не даёт погладить себя, но уже не бросается.

— Значит, так, — сказала я. — С этого момента все доходы и долги записываются сюда. Если книга не показывает прошлое, заставим её принять настоящее.

— Вы думаете, это поможет? — спросила Злата.

— Не знаю. Но чистая страница — лучше, чем пустая ложь.

Злата ничего не ответила, но в её лице что-то дрогнуло.

Мы вышли из кассы в зал ожидания. Я уже устала так, что каждый шаг отдавался в пояснице и висках, но останавливаться было нельзя. Слишком много глаз следило за мной, ожидая, когда «Локс» сорвётся, прикажет, накричит, даст повод ненавидеть её привычнее.

— Журнал жалоб, — сказала я.

Пахом хмыкнул.

— У нас жалобы на всех стенах.

— Теперь будут в одном месте.

Агата принесла с буфетной полки толстую тетрадь с заляпанной обложкой.

— Это книга старых заказов. Всё равно заказов нет.

— Теперь будет журнал.

Я открыла первую страницу и написала:

«Журнал жалоб, просьб и происшествий Последней станции».

— Сюда, — сказала я, обращаясь ко всем, — каждый может записать, что сломано, кто кому должен, какая дверь не открылась, какой рейс не пришёл, какой груз пропал, кто не получил плату, кто видел третью платформу и когда. Писать можно самим или через Селму, Марту, Тимона, Агату. А если кто-то не умеет — говорить мне.

— Вам? — переспросил Пахом.

— Мне.

— А вы будете читать?

— И отвечать.

В зале снова зашумели.

— Прежняя Локс...

— Прежняя Локс сейчас под обвинением, — сказала я. — Если хотите её же порядка, можете ничего не менять. Если хотите получить деньги, крышу, работающую кассу и рейсы, начнём с записей.

Слова повисли в холодном воздухе.

Затем вперёд вышла Дуня, уборщица. Маленькая, круглая, с красным носом, она с подозрением взяла карандаш и, склонившись над страницей, старательно вывела:

«В женской комнате ожидания из стены дует».

— Сколько времени? — спросила я.

— С осени.

— Почему не закрыли?

— Закрывали. Утром опять дует. Один раз оттуда вылетела чужая квитанция.

— Чья?

— Не знаю. Там имя смыло.

Я записала рядом: «проверить стену и найденные бумаги».

Потом подошёл Федя с лопатой. Попросил записать, что за дрова ему не платили двенадцать дней. Агата тут же заявила, что дрова были сырые, Федя возмутился, Тимон сказал, что сырые дрова тоже не сами пришли, и зал ожидания впервые за вечер зашумел не ненавистью ко мне, а обычной станционной жизнью.

Странно, но это было почти приятно.

Не хорошо. До хорошего здесь было как до моей квартиры через три мира и неизвестно сколько путей. Но живее.

После жалоб мы пошли проверять комнаты.

Главный зал — холодный, с двумя протечками и одной спорной печью. Буфет — пыльный, бедный, но под руками Агаты уже оживал: она переставляла кружки, проверяла полки, отдавала короткие распоряжения, и даже стены в её углу выглядели чуть менее уныло. Касса — открыта, книга приняла первую запись. Багажная — закрыта, ключ у Тимона, внутри, по его словам, «лучше не шуметь после темноты». Комната смотрителя — заперта.