Сосланная жена дракона. Родильный дом на краю Империи - Николетта Фэй Страница 11

— Отец ребёнка… ваш муж.

Глава 9. Родить его сына

Глава 9. Родить его сына

Слова Селесты остаются между нами, но мне не дают даже вдохнуть с ними. Брина резко прижимает слуховой рожок к животу роженицы, меняет место и вскидывает голову.

— Мирель, он слабеет.

Я накрываю ладонью напряжённый живот. Под пальцами проходит едва заметное движение и стихает. Всё, что я могла бы спросить у Аларика, приходится отодвинуть — не простить, не забыть, просто поставить за дверь на несколько минут.

— Альма, нагретые пелёнки и ещё две лампы. Брина, следите за сердцем и говорите мне сразу, если ритм изменится. — Я поворачиваюсь к мужу. Он сидит у постели неподвижно, будто ответ Селесты ударил и его. — Ты утверждал, что твой огонь может поддержать ребёнка. Подойди.

Аларик смотрит не на Селесту, а на меня. В его лице появляется короткая, почти болезненная попытка что-то объяснить, но я останавливаю её раньше, чем она превращается в очередное «не сейчас».

— Позже. Если у нас будет это позже.

Он встаёт. Селеста отодвигается к краю подушки, хотя двигаться ей тяжело, и шепчет, что не хотела приезжать сюда. Я поправляю валик под её боком и прошу смотреть на меня. Сейчас её раскаяние мешает так же, как молчание Аларика.

— Не тратьте дыхание на объяснения. Когда станет легче, расскажете всё, что сочтёте нужным. Пока выполняйте мои просьбы.

В коридоре хлопает дверь. Мужской голос требует пропустить магистра Эверта к «пациентке под защитой палаты». За ним глухо отзываются сапоги. Брина на миг отвлекается, но я киваю на слуховой рожок: коридором займутся другие.

Гарт задвигает в скобы тяжёлый брус, а рядом с ним встают женщины из прачечной. Когда Эверт велит им разойтись, Брина отвечает через дверь, не отходя от постели:

— Здесь рожают. Кто войдёт с оружием, тот сам будет объяснять госпоже, почему ребёнок перестал дышать.

На этот раз магистр не находит быстрого ответа. Снаружи начинается спор, но дверь остаётся закрытой.

Я прошу Аларика положить ладонь Селесте на плечо и давать тепло постепенно. Он ждёт её согласия. Селеста кивает, не открывая глаз, и только тогда его пальцы касаются ткани ночной рубашки. Тёплый воздух собирается вокруг кровати, уходит в одеяла, согревает мои руки.

— Слабее, — прошу я, когда серебряная цепочка на шее Селесты начинает светиться слишком ярко. — Ребёнку нужна поддержка, а не приказ.

Аларик убавляет огонь. Раньше он потребовал бы объяснить каждое действие; теперь следит за моими руками и повторяет ровно столько, сколько я прошу. Селеста замечает это и шепчет, переждав боль:

— Он всегда решает сам.

Я удерживаю её в нужном положении и чувствую, как ребёнок понемногу меняет направление.

— Сегодня будет иначе.

Аларик поднимает глаза, но не спорит. Только спрашивает, что делать дальше.

Мы работаем втроём. Я направляю, Брина поддерживает Селесту с другой стороны, Аларик удерживает тепло и помогает ей не скатываться к краю кровати. Ребёнок поворачивается не полностью, но достаточно, чтобы дать нам шанс. Схватки становятся чаще.

Селеста цепляется за моё запястье.

— Если со мной что-нибудь… — Селеста начинает и сбивается, потому что воздух снова приходится ловить короткими вдохами.

Я поправляю ей подушку и отвечаю мягче, чем собиралась:

— С вами сейчас ничего не происходит, кроме родов. Не прощайтесь заранее. Мне это сегодня уже предлагали, и мне не понравилось.

Она всматривается в моё лицо, будто впервые видит не жену Аларика, а женщину, которая сама несколько дней назад лежала в этой же беспомощности. Пальцы на моём запястье ослабевают.

— Простите.

Я не могу простить то, чего пока не понимаю. И не хочу лгать ей в самый тяжёлый момент.

— Дышите, Селеста.

За дверью что-то ударяется о стену. Эверт требует снять брус именем врачебной палаты. Гарт отвечает, что сначала магистр снимет мечи со своих людей. Потом вмешивается Рейн. Его голос слышен хуже, но шаги в коридоре отступают на несколько локтей. Аларик поворачивает голову к двери; тепло сразу дрожит.

— На меня, — говорю я ему. — Там капитан. Здесь ваш ребёнок.

Последние слова выходят прежде, чем я успеваю заменить их на нейтральное «ребёнок». Аларик заметно вздрагивает, Селеста закрывает глаза. Я не забираю сказанное. Именно это они оба заставили меня принять за правду.

Роды начинаются раньше, чем Брина успевает принести дополнительную подушку. Комната сужается до голоса Селесты, тёплых пелёнок и слабого ритма под слуховым рожком. Я объясняю, когда тужиться, когда остановиться и позволить ребёнку пройти медленнее. Аларик поддерживает Селесту под плечами. Она один раз отталкивает его, потому что он держит слишком крепко, и он сразу разжимает руки.

— Не отпускай совсем, — просит она через несколько вдохов. — Только не дави.

Он меняет хватку. Неловко, не сразу, но без спора.

Когда мальчик появляется на свет, в комнате становится слишком тихо. Он маленький, тёплый от огня Аларика и совсем неподвижный. Я принимаю его в нагретую ткань, освобождаю дыхание и начинаю помогать ему.

— Почему он молчит? — Селеста пытается приподняться.

Брина возвращает её на подушку, не позволяя увидеть испуг на своём лице.

— Мирель работает. Вы тоже работайте — дышите и не мешайте ей падать в обморок от вашего упрямства.

Обычно резкость Брины успокаивает женщин. Сейчас Селеста всё равно смотрит только на свёрток у меня в руках. Аларик отходит от постели и опускается рядом на одно колено.

— Дай ему мой огонь, — требует Аларик и протягивает ладони, не касаясь ребёнка.

Между его пальцами появляется мягкое золотистое тепло.

— Уже даёшь. Держи ровно.

Я считаю вдохи, продолжаю помогать маленьким лёгким и не позволяю себе смотреть на лицо мужа. Если посмотрю, вспомню, чьего сына спасаю, — а мальчику от этого не станет легче.

На второй минуте Брина наклоняется ближе.

— Мирель…

В её голосе нет требования остановиться, только страх, что я снова причиню себе боль. Я вижу, как едва заметно дрогнуло крыло носа ребёнка.

— Ещё немного. Альма, считай.

Альма начинает с единицы. За дверью снова спорят, по лестнице бегут люди, но её голос удерживает комнату вместе. На двенадцати мальчик делает короткий вдох. На пятнадцати морщит лицо, будто недоволен нашим вмешательством.