Агроном. Путь друида - Виктория Крафт Страница 11

бельём, как флагами. Всё, что можно было выстирать, было выстирано. Всё, что можно было отжать, отжато. Ивен, который сначала ворчал, что мы тратим слишком много воды и что ему надоело таскать вёдра от ручья, всё-таки натаскал нам полную кадушку для полоскания и даже сам ополоснул свои штаны — правда, молча и с таким видом, будто делал нам величайшее одолжение. Теперь на очереди был дом. — Я стены буду мыть, — объявила я, когда мы закончили с бельём. — Да ну их, — отмахнулся Ивен. — Всё равно закоптятся.— Значит, помоем ещё раз, — сказала я. — Но хотя бы раз в год это нужно делать. Посмотри на балки — они же чёрные. С них сажа хлопьями свисает. Мы этим дышим. — Дышим, и ничего, — пробурчал Ивен. — А ты попробуй помыть, — сказала я. — Хотя бы вон тот угол. Маленький кусочек. Просто чтобы увидеть разницу. Ивен посмотрел на меня, как на сумасшедшую, но угол помыть согласился. Я дала ему тряпку, смоченную в мыльном отваре, и он нехотя потёр балку над своей лежанкой. Копоть начала отходить — медленно, неохотно, но под ней показалось дерево. Живое, тёплое, коричневое. А не чёрное. — О, — сказал Ивен и замолчал. Через минуту он уже тёр соседнюю балку. Без уговоров. Сам. Мора, увидев это, взяла вторую тряпку и присоединилась. Тим и Рута, вооружённые мокрыми пучками соломы, взялись тереть то, до чего могли дотянуться, — нижние венцы, лавки, ножки стола. Лиска мыла посуду в мыльном отваре, и миски одна за другой становились светлыми и скрипучими. Я стояла посреди этого бедлама, смотрела, как моя новообретённая семья дружно оттирает многолетнюю грязь, и чувствовала, как к горлу подступает смех. Смех и гордость. Мы были похожи на муравьёв, которые вдруг решили перестроить муравейник. И ведь получалось. С отцом вышло сложнее всего. Он работал во дворе — мы вынесли ему верстак, чтобы не мешать уборке, — и когда я подошла к нему с ведром горячей воды и мыльным корнем, он посмотрел на меня с подозрением. — Это ещё зачем? — спросил он. — Мыться, — сказала я. — Все моются. Дом моется. Ты тоже будешь. — Я не грязный, — возразил он. — Отец, — я поставила ведро перед его тележкой и упёрла руки в бока. — Ты последний раз мылся, наверное, до того, как на войну ушёл. Давай хотя бы руки и лицо. И шею. И за ушами. — За ушами я сам, — буркнул он, но уголок рта у него дрогнул. Он мылся долго и тщательно. Я стояла рядом и делала вид, что проверяю, хорошо ли протёрты балки на веранде. Когда он закончил и поднял на меня глаза, я увидела, что они у него не просто серые, а с голубыми прожилками. Раньше этого не было видно за слоем грязи и усталости. — Ну что? — спросил он. — Довольна? — Почти, — сказала я. — Волосы бы ещё.— Завтра, — отрезал он. — Не всё сразу. Я не стала спорить. Для одного дня — более чем достаточно. К вечеру дом было не узнать. Нет, он не стал богаче. Стены всё ещё были щелястыми, пол — земляным, потолок — закопчённым в тех местах, куда мы не дотянулись. Но он стал чистым. Светлым. И пахло в нём теперь не затхлостью и плесенью, а влажным деревом, травами и лёгким дымком от очага. Совсем другой запах. Я стояла у порога и вдыхала этот новый запах, и на душе у меня было спокойно и хорошо. Плечи ныли, поясница гудела, ладони горели от щёлока и мыльного корня — но это была честная, рабочая усталость. — Жаль, чая нет, — сказала я вслух. — Чего? — переспросила Мора. — Чая. Ну, напиток такой. Горячий, из листьев. Мы... я его когда-то пробовала. Очень вкусно после долгого дня. Мора задумалась, а потом подошла к полке и сняла с неё несколько пучков сушёных трав. Я узнала мяту — дикую, мелколистную, но душистую. И мелиссу. И ещё что-то, похожее на душицу. — Чай не знаю, — сказала она. — А отвар из трав могу заварить. У нас всегда так делают, когда кто-то болеет или устал. — Завари, — попросила я. — Мы все устали. Мора вскипятила воду в маленьком чугунке, бросила туда щепоть мяты, мелиссы и душицы. Травы заваривались медленно, отдавая воде свой цвет и запах. По дому поплыл аромат — не резкий, не приторный, а мягкий, луговой, согревающий. Она разлила отвар по чистым глиняным мискам, и мы расселись вокруг очага. Отец — на своей тележке, чистый, с влажными ещё волосами. Мора — на лавке, привалившись к стене и вытянув натруженные ноги. Ивен — у двери, как всегда, но теперь не хмурый, а спокойный. Тим и Рута — на лежанке, с одной миской на двоих. Лиска — у ног матери, положив голову ей на колени. Я взяла свою миску обеими руками. Глина была горячей и шершавой, пар поднимался к лицу, и я вдыхала его, чувствуя, как мята щекочет нос. Сделала первый глоток — горьковатый, травянистый, с лёгкой сладостью мелиссы в послевкусии. Ни сахара, ни мёда, но вкусно. По-настоящему вкусно. — Хорошо, — сказала я тихо. — Хорошо, — согласилась Мора. И мы сидели в чистом доме, в чистой одежде, с чистыми руками и лицами, и пили горячий травяной отвар из чистых мисок. За окном темнело, ветер шумел в кронах, очаг потрескивал, и было в этом что-то такое простое и правильное, что у меня защипало в глазах. — Знаешь, Верба, — сказал вдруг Ивен, и все повернулись к нему. — А я ведь сначала думал, что ты дуришь. Ну, после горячки. Что всё это — мыло твоё, щёлок, уборка — блажь. А теперь...

— А теперь? — подсказала я. — А теперь думаю: пусть бы и дальше так дурила. Отец хмыкнул. Мора улыбнулась. Тим захихикал, а Рута, не поняв шутки, на всякий случай показала Ивену язык. Я сделала ещё глоток отвара и спрятала улыбку в миску. Это был, наверное, лучший комплимент в моей жизни. Не за диссертацию, не за сорт пшеницы, не за урожайность. За то, что я сделала их жизнь чуть-чуть светлее. — Завтра, — сказала я, — будем думать, как раздобыть серп. Ивен поперхнулся отваром. — Ты