Замужем за Горынычем. Второй сезон - Мариэль Сальвия Страница 10

– А я, – Светлана сидела очень прямо, – видела, как «выправляют» тех, кого луна ломает. Я поэтому и выросла в городе, к родственникам в леса и урочища не ногой. Моего дядю в своё время так выправляли, что он с тех пор в стае не был ни разу и на луну смотрит только через плотные шторы. Уклад прекрасен, когда ты в него вписываешься. А когда нет, то уклад не гнётся. Гнёшься ты. В городе есть лекари, есть школа для таких детей, есть…

– В городе есть шторы! – рыкнул Клим, и в голосе его на миг прорезалось что-то гулкое и лесное. – Плотные шторы и таблетки от собственной шкуры! Ты хочешь, чтобы он не выл в полнолуние? Или чтобы он забыл, что у него луна вообще есть?

– Я хочу, чтобы он перестал бояться!

– Он не боится! Он…

– Он спит в шарфе, Клим. Круглый год. Знаешь почему? Он сказал мне: «Если начну перекидываться во сне, шарф зацепится, и я почувствую и проснусь». Ему девять лет, а он спит и караулит сам себя. Вот это – твоё «не боится».

Стало тихо. Клим Волков, огромный, в тесном пиджаке, смотрел в пол, и по лицу его было видно, про шарф и слова сына он не знал. И то, что не знал, сейчас грызло его сильнее любых других аргументов.

Анастасия отложила ручку и бланк.

– Скажите, а сам Тимофей что говорит? Где он хочет жить?

Супруги посмотрели на Горынскую одинаково непонимающе, будто адвокат спросила, какое мнение о разводе имеет шарф их сына или пиджак Клима.

– Он ребёнок, – сообщил Волков.

– Ему девять, – добавила Светлана.

– Ему девять, и он единственный из вас троих, кто каждое полнолуние остаётся наедине с проблемой, – ответила обоим родителям Анастасия. – Вы каждый говорите, что «ему безопаснее со мной». Прекрасно. Но безопасность – это не место, господа Волковы. Это состояние. И единственный, кто знает, где Тимофею безопасно, а где страшно, сидит сейчас сидит у нас в приёмной и пьёт какао.

– Стая не спрашивает щенков, – глухо сказал Клим, но уже без напора, просто дерзко по инерции.

– А город? – Анастасия повернулась к Светлане.

– Я записала его к лекарю, – нехотя призналась Волкова, – в школу и на плавание. Его самого я спросила только про плавание.

– Что ж… – Анастасия придвинула бланк. – Тогда моя позиция такая. Я не буду представлять ни одного из вас. Вы оба правы и оба глухи, это распространённое семейное сочетание, но защищать его в суде я не возьмусь. Но я отдельной стороной готова представлять интересы Тимофея. Если вы, конечно, оба дадите на это согласие.

– Так… разве бывает? – опешил Клим.

– Редко, – Анастасия достала из ящика справочник в потёртом переплёте. – Прецеденты есть. Магические опекунские споры знали и не такое. Вот извольте, тысяча восемьсот девяносто шестой год, спор о кикимарёнке, интересы которого представляло болото. Целиком. Суд, замечу, болото выслушал. Полагаю, девятилетнего оборотня мы тоже как-нибудь выслушаем.

В приёмной, куда супруги вышли думать, обнаружилась идиллия. Тима, размотавший шарф, двигал по доске фигуры, а напротив сидел Кодекс в человеческом облике и проигрывал. Судя по лицу ворона, проигрывал он не нарочно, что делало картину ещё прекраснее. Роль потерянного коня исполняла крышечка от лимонада.

– Мам, я выигрываю у ворона, – сообщил Тима. Шарф на подбородке, как выяснилось, не мешал улыбке доходить до глаз. – Кодекс думает на сорок ходов вперёд, но только по правилам. А я по правилам не умею, и это его ломает.

– Это меня не ломает, – с достоинством возразил Кодекс. – Это меня кар-ректирует.

Волковы посмотрели на сына, потом друг на друга. И Светлана приняла решение за двоих.

– Мы согласны. Оба.

Клим кивнул молча. И только уже в дверях, пропустив вперёд жену и сына, мужчина обернулся и спросил у Анастасии вполголоса, с такой неуклюжей прямотой, с какой большие и сильные люди спрашивают о самом важном.

– А он вам скажет? Ну… то, чего нам не говорит. Вы ж ему чужая.

– Не знаю, – честно ответила Анастасия. – Но у чужих есть одно преимущество, Клим. Нам не страшно делать больно ответом.

* * *

Горан появился в агентстве в тот момент, когда Волковы уже ушли, и застал всех сотрудников за бурным обсуждением, напоминавшим малый военно-юридически-ведьмовской совет по делу оборотнёнка. Забава пересказывала наблюдения, Кодекс конспектировал и корректировал, Анастасия слушала и задавала наводящие вопросы.

– …и он не боится внутреннего волка, вот что главное! – Забава размахивала ложкой, как указкой. – Он мне сам сказал, что волк хороший, волк тёплый, у волка нюх и всё понятно. Тимофей боится застревать, говорит, что «Посередине хуже всего. Посередине я никто, и очень громко». Я спросила, что громко, а он говорит: «Всё. Посередине всё очень громко, и я не помещаюсь».

Ведьмочка разжала пальцы, и ложка сначала повисла а воздухе, а потом по волшебной инерции сделала новый круг, уже без всякой помощи Забавы.

– А ещё он спросил меня, кем работает вон тот дядя, который ворон. Я говорю, что Кодекс и ворон, и человек, и вообще секретарь. А Тимка так шёпотом: «И как он выбрал?» Понимаете? Он думает, что надо выбрать. Навсегда. Что посередине жить нельзя.

Горан прошёл в кабинет и сел, не в своё любимое и удобное кресло, а на подоконник рядом с умирающим фикусом, что было на него абсолютно не похоже.

– Клим этот, – сказал Горынский без предисловий. – Я его встретил внизу, у выхода. Он стоял и смотрел на вывеску. Минут десять стоял. Потом спросил меня, он меня же не знает, просто увидел, что я отсюда, и спросил: «Слышь, брат, а бывало у тебя, чтоб ты всё делал как отец учил, как деды делали, всё правильно делал, а твоему собственному щенку от твоего правильного только хуже?» – Горан тяжело вздохнул. – Я ему сказал, что у меня нет детей. И Клим сказал, что мне «Повезло. Не с чем ошибаться».

Никто не ответил. Забава было хотела возразить,