Попаданка. Хозяйка последней станции - Лилия Тимолаева Страница 10

Чем больше я записывала, тем сильнее понимала: Крамм отправил меня не управлять станцией. Он отправил меня тонуть в куче старых проблем, где каждая сама по себе могла погубить месяц, а все вместе — человека.

Но вместе с ужасом появлялось другое чувство.

Я впервые за день держала в руках не чужую вину, а список задач. У задач есть неприятное свойство: они пугают, пока висят туманом. Когда записываешь их по пунктам, они всё ещё огромные, но уже имеют края. А за края можно ухватиться.

— Первое, что сделаем по прибытии, — сказала я, перечитывая лист, — соберём ключи.

Тимон приподнял брови.

— У кого?

— У всех. Касса, багажная, комнаты, склады, печи, выходы, платформы, кабинет смотрителя. Кто чем пользовался, тот принесёт и объяснит. Если ключа нет — записываем, когда потерян и кто видел последним.

— Народ вас за это полюбит, — сухо сказала Агата.

— Мне не любовь нужна. Мне нужен список того, чем я вообще управляю.

Марта кивнула первой.

— Разумно.

Одно это слово от неё прозвучало сильнее похвалы.

— Второе, — продолжила я, — проверим комнаты. Не все сразу, хотя бы главный зал, кассу, буфет, багажную, кабинет смотрителя и то, что служащие считают опасным.

— Вы оптимистка, — сказал Тимон. — У нас опасным считают всё, кроме Агаты. Агату считают неизбежной.

— И правильно делают, — отрезала та.

— Третье: журнал жалоб.

Агата нахмурилась.

— Зачем вам жалобы? Люди и так орут при каждом удобном случае.

— Крик не документ. Мне нужно понять, что ломается чаще всего, кто кому должен, кого станция обидела, кто врёт, кто просто боится и кому можно поручить работу.

Тимон почесал затылок.

— Вы точно головой ударились?

— Уверена, что да.

— Потому что прежняя Локс на жалобы отвечала печатью «отклонено».

Это кольнуло неожиданно больно. Не меня — я ведь не Наяра. И всё же лицо, имя, её прошлое теперь были на мне. Каждое чужое «прежняя Локс» становилось частью стены, которую придётся разбирать по камню.

— Значит, начнём с чистого журнала, — сказала я. — И с плохого почерка, если перо будет сопротивляться.

Агата впервые коротко усмехнулась.

Марта открыла занавеску и выглянула в коридор.

— Старый семафор через пять минут.

Разговор сразу оборвался.

Я почувствовала перемену раньше, чем увидела. Вагон стал холоднее. Не настолько, чтобы замёрзнуть, но тепло из стен ушло, лампа потускнела, а в стыках деревянных панелей проступил иней. За окном лес редел, открывая белую равнину. Вдали стоял высокий столб — не просто семафор, а тонкая башня с тремя круглыми стеклянными глазами. Один горел зелёным, второй синим, третий не горел вовсе, но казался самым внимательным.

Поезд замедлил ход.

Марта вышла в коридор. Тимон поднялся за ней. Агата забрала пустую кружку и, прежде чем уйти, наклонилась ко мне:

— Когда увидите станцию, не верьте первому впечатлению.

— Почему?

— Первое впечатление всегда хуже правды.

Это была странная попытка утешить. Или предупредить.

Я осталась у окна.

Поезд прошёл мимо семафора. Негорящий глаз башни вдруг вспыхнул белым. На стекле моего окна на миг проступили буквы, нарисованные инеем изнутри.

«Назначенная хозяйка принята к пути».

Я не успела коснуться надписи. Она растаяла, оставив мокрую дорожку.

Папка на коленях раскрылась сама. Лист с отчётом Остена Грая дрогнул, перевернулся, и сверху лёг чистый лист. На нём проступила одна строка:

«До прибытия: двадцать одна минута».

— Спасибо за любезность, — сказала я в пространство. — Можно было ещё погоду написать и уровень враждебности местных.

Лист подумал — я почти уверена, что подумал, — и вывел вторую строку:

«Погода: снег. Враждебность: высокая».

Я закрыла глаза, потом открыла.

Строки остались.

— Ну хоть честная, — прошептала я.

Через двадцать одну минуту поезд начал тормозить.

Сначала за окном показались фонари. Их было мало, и они горели неровно: один ярко, другой едва тлел, третий мигал, словно никак не мог решить, участвует он в освещении или уже уволился. Затем из снежной мглы выступило здание станции.

Я не сразу поняла, насколько оно большое.

Сначала увидела крышу — тёмную, крутую, со сломанным флюгером в виде крылатого колеса. На одном скате снег лежал ровно, на другом зияли прорехи, из которых торчали балки. Потом проявились стены: каменные, серые, с деревянными пристройками, кое-где почерневшими от сырости. Над главным входом висела вывеска. Половина букв погасла, но оставшиеся упрямо держались:

ПОСЛЕД... СТАН...Я

Между «послед» и «стан» ветер гонял снег.

Здание не выглядело мёртвым.

И в этом была главная беда.

Мёртвые дома стоят спокойно. Разваливаются, скрипят, ждут ремонтников или сноса. А Последняя станция казалась обиженной. Она хмурилась пустыми окнами, сутулилась проваленной крышей, прятала тёмные двери под навесом, но при этом следила за поездом. Я не могла объяснить это иначе. Вокзал глядел.

Платформа была занесена снегом. У самого края торчали кривые столбики с цепью, половина цепи лежала на настиле. Первая платформа находилась там, где ей положено. Вторая виднелась чуть дальше, за багажным навесом. А третья...

Я моргнула.

Между второй платформой и тёмным складом на миг проступили фонари. Три штуки. Тонкие, голубоватые. Под ними обозначилась линия перрона, мокрая, блестящая, как после дождя, хотя кругом лежал снег. Затем ветер поднял белую пыль — и третья платформа исчезла. Остались только склад и сугроб у стены.

— Видели? — спросила Марта у меня за спиной.

Я не услышала, как она вошла.

— Да.

— Хорошо.

— Что именно хорошо?

— Что не стали делать вид, что не заметили.

Поезд остановился.

Двери открылись не сразу. Снаружи что-то лязгнуло, заскрипело, потом раздался звук, похожий на недовольный вздох. Вагон выпустил тёплый воздух на мороз, и в купе сразу стало зябко.

— Госпожа Локс, — позвал Тимон из коридора. — Добро пожаловать обратно в место, которое вы благоразумно покинули.

Я взяла папку, шкатулку с письмами, накинула шаль плотнее и вышла.

Холод на Последней станции был другим.

На центральном узле он летел с ветром, колол лицо, забирался под платье. Здесь он поднимался снизу, от досок, от камня, от стен, словно станция за долгие годы накопила его внутри и теперь делилась с каждым прибывшим. Воздух пах снегом, старой сажей, мокрой шерстью, пустыми комнатами и пылью, которую давно никто не тревожил.

На платформе нас встречали люди.

Их было не много: человек пятнадцать. Кто-то в рабочих куртках, кто-то в старых пальто, двое подростков с лопатами, сухой мужчина с фонарём, невысокая женщина с платком, завязанным поверх шапки. Все стояли так, словно пришли не встречать назначенную хозяйку, а убедиться, что беда действительно приехала.

Когда я спустилась на настил,