Развод. Коса на камень - Елена Валерьева Страница 9

— Кота? — она подняла бровь. — Который сейчас дрыхнет на моем полотенце? Спасибо, герой. Могла бы и сама справиться.

Она подошла. Быстро. Прямо. Взяла кота за шкирку — тот даже не пикнул, повис тряпкой. И только тогда, когда забрала его, посмотрела на меня в упор.

Ледяным тоном. Таким, от которого у нормальных мужиков яйца сжимаются.

— Ярослав Викторович. Еще раз увижу вас у моей двери — вызываю охрану. Понятно?

— Я…

— Не понял? — она шагнула вперед, я — назад. Она — еще шаг. Я уперся спиной в стену. Даша оказалась в полуметре, кота прижимала к груди как щит, а глаза сверкали. — Ты думаешь, если я согласилась на эту авантюру, то соглашусь и на всё остальное? Ошибаешься. Я — деловой партнер. Не игрушка. Не утешение. Не женщина на ночь. Уясни.

— Я и не…

— Заткнись, — отрезала она. — И проваливай.

И захлопнула дверь.

Прямо перед моим носом.

Так, что я едва успел отшатнуться. Еще сантиметр — и расквашенный шнобель был бы обеспечен. Даже ветерок от двери прошелся по лицу.

Я стоял в коридоре. Один. Смотрел на деревянную поверхность, за которой она сейчас, наверное, прижимается спиной и пытается отдышаться.

Злость.

Вот что я почувствовал сначала. Горячую, мальчишескую злость — как тогда, в детстве, когда отец сказал, что я слабак, и я бил грушу до крови на костяшках. Как меня, Громова, послали? Как меня, который любую бабу получал с полпинка, закрыли дверью перед носом? Да я…

Потом я выдохнул.

И рассмеялся.

Тихо сначала, потом громче. Прислонился лбом к двери и засмеялся — от души, взахлеб, как ненормальный. Кот, наверное, думал, что у хозяина крыша поехала.

Она дала мне отповедь. Ледяным тоном. Сказала «заткнись». Закрыла дверь. Едва не сломала нос.

Ни одна женщина в моей жизни не смела так со мной разговаривать. Ни одна, мать ее.

И я…

Я улыбнулся в темноте коридора. Потер переносицу, куда почти прилетело.

— Дашка, — прошептал я. — Дашка…

Она не боится. Она злится. Она ставит границы. Она не ведется на статус, на деньги, на квартиру на Котельнической. Ей плевать, что я Громов. Ей важно, чтобы я не лез, куда не просят.

Уважать.

Вот что я почувствовал следом за смехом. Глубокое, острое уважение. К бабе, которая посмела послать меня. Которая не дрогнула, не заплакала, не начала кокетничать. Которая взяла кота, прижала к груди и сказала: «проваливай».

Я отошел от двери, прошел в гостиную. Сел в кресло у окна — то самое, где сидел до этого. Город уже затихал, фонари мерцали, где-то вдалеке сигналила машина.

И вдруг, посреди всей этой злости, смеха, уважения накатила…

Нежность.

Теплая, щемящая, дурацкая нежность. Которой у меня никогда не было. Которую я не умел называть, не умел выражать, не умел даже чувствовать.

Она наклонилась тогда, в ванной, и халат задрался. И я увидел край татуировки. Маленькой, на пояснице. Что-то вроде птицы или бабочки — не разглядел, но захотелось разглядеть. Ближе. Пальцами. Губами.

Я провел ладонью по лицу, сглотнул ком в горле.

— Твою мать, Громов, — прошептал я. — Ты влип.

Я встал, подошел к ее двери снова. Прислушался. Тишина. Только кот мурлычет где-то за дверью, и она, наверное, спит, свернувшись калачиком, обняв этого рыжего нахала.

Я не постучал. Не стал ломиться. Просто прижался ладонью к двери, как дурак.

— Спокойной ночи, Даша, — сказал я тихо-тихо. — Ты права. Я не буду лезть. Пока.

Добавил про себя: «Пока. А потом — посмотрим».

Отошел. Лег в своей спальне — огромной, пустой, с простынями, которые пахнут лавандой, а не корицей. Закрыл глаза.

Передо мной стояла она. В коротком халатике. С мокрыми волосами. С локоном на щеке. С серёжкой, танцующей у шеи.

— Дашка, — выдохнул я в подушку. — Что ж ты делаешь со мной, ведьма?

И заснул. Впервые за долгое время — без снотворного, без виски, без попыток убежать от мыслей. Потому что мысли были о ней. И это было единственное, что имело значение.

Глава 8

ДАША

Совещание проходило в конференц-зале на тридцатом этаже. Я сидела по левую руку от Громова, стараясь выглядеть как статуя Свободы — неприступно и величественно. Получалось плохо. Во-первых, на мне было черное платье-футляр от «Dior», которое я нашла в гардеробной (видимо, предыдущая «тень» Ярослава была моего размера). Оно было настолько узким, что я могла только стоять или лежать. Сидеть в нем было пыткой. Шов на попе угрожающе трещал при каждом вздохе.

Во-вторых, прямо напротив меня сидел Руслан.

Он выглядел отвратительно. Мешки под глазами, трясущиеся руки и странный тик левого века. При виде меня он дернулся, как от удара током. Рядом с ним сидел его адвокат — скользкий тип в очках, похожий на помесь хорька с бухгалтером.

— … и в связи с открывшимися обстоятельствами, — вещал хорек, — мой клиент настаивает на пересмотре условий брачного договора. Пункт о передаче активов третьему лицу в лице Дарьи Андреевны Воронцовой является ничтожным, так как был подписан под влиянием заблуждения.

— Под влиянием чего? — лениво протянул Громов, даже не глядя на адвоката. Он изучал свои ногти. — Под влиянием того, что ваш клиент — безмозглый баран, который не читает документы перед тем, как подписать их у нотариуса?

Руслан побагровел. Я прикусила губу, чтобы не заржать.

— Ярослав Викторович, — вклинился Руслан, стукнув кулаком по столу. — Мы можем решить вопрос полюбовно. Я выкуплю у вас обратно эти двадцать процентов. Назовите цену. И вы отдадите мне эту… эту женщину.

Он ткнул в меня пальцем, как в неодушевленный предмет. Громов медленно перевел взгляд на меня. В его глазах горел азартный огонек.

— Дарья Андреевна, — обратился он ко мне официально, но я слышала в его голосе смех, — как ваш деловой партнер, я обязан спросить ваше мнение. Господин Князев предлагает выкупить вас, как… как старый диван на «Авито». Что скажете?

Я медленно поднялась. Платье угрожающе хрустнуло, но выдержало. Я облокотилась ладонями о стол и наклонилась вперед, глядя прямо в бегающие глаза бывшего мужа.

— Руслан, — произнесла я сладким, как патока, голосом. — Сколько ты готов заплатить за старый диван?

— Ну… — он замялся, явно не ожидая такого поворота. — Миллион. Может, полтора.

— Миллион? — я расхохоталась. Смех вышел звонким, истеричным, похожим на звон разбитого хрусталя. — Миллион за женщину, которую ты одиннадцать лет называл женой? За женщину, которая стирала твои трусы, пока ты трахал свою Лизу в моей же машине?