Мастерская Междумирья - Алёна Орион Страница 7

Через мгновение пыль осела. Я стоял перед Катей — высокий, статный, в остатках тех самых гавайских шорт, но с абсолютно человеческими руками и кожей. Мои фирменные рыжеватые волосы растрепались, а в зеленых глазах отражался шок.

— Ой… — выдохнула Катя, округлив глаза. — Ты… ты симпатичный. Даже очень.

Я подошел к зеркалу за барной стойкой. На меня смотрел прежний Грей. Тот самый, с обложек. Но взгляд был другим — в нем больше не было самодовольства.

— Катя… — прошептал я, и мой голос прозвучал чисто, глубоко, без единого хрипа. — Ты сделала это. Ты правда меня любишь.

— А ты сомневался? — она лукаво улыбнулась, хотя ее щеки пылали.

Я хотел что-то ответить, но мелодия сама сорвалась с губ. Я запел ту старую балладу, с которой всё началось. Но теперь это был не рев раненого зверя, а триумф человека. Катя слушала, прижав руки к груди, и я видел в ее глазах слезы.

В баре внезапно вспыхнул свет. На пороге стояла Роза в ночной рубашке и с неизменной скалкой.

— Охренеть… — выдохнула она, выронив оружие. — Грей? Ты что, побрился топором? И поешь как архангел! Что тут стряслось?

— Любовь случилась, Роза, — ответил я, притягивая Катю к себе. — Самая настоящая магия.

​Эпилог. Новый дуэт (и немножко воя)

Теперь «Райская бухта» — самое пафосное место на архипелаге. Каждую пятницу у нас аншлаг. Пою я — теперь уже своим законным тенором, а на бэк-вокале у меня лучшая группа в мире. Алиса, Марина и Света зажигают так, что бар ходит ходуном, а Катя… Катя просто стоит рядом, и это важнее любых спецэффектов.

Иногда, по старой памяти и особой просьбе публики, я позволяю себе «минутку оборотня». Я научился контролировать трансформацию, и наши полнолунные шоу стали легендой. Туристы едут со всей планеты, чтобы увидеть, как красавчик-певец превращается в мощного зверя и выдает такой рок, от которого содрогаются джунгли.

Моргана, как донесли столичные сплетники, впала в глубочайшую депрессию и теперь шьет кукол вуду в форме микрофонов. Но мне плевать. Я благодарен ей. Без ее проклятия я бы так и остался пустым манекеном в блестках, никогда не нашел бы этот остров и не встретил девушку, которая полюбила меня за душу, а не за строчку в хит-параде.

Роза, кстати, до сих пор иногда в разгар вечеринки требует «Владимирский централ», но мы с Катей обычно поем свое. О море, о золотой луне и о том, что даже самый дикий рык может стать песней, если его слушают с любовью.

ИНТЕРЛЮДИЯ 2. Сказка старого ворона

Наверняка после грохота тропических гитар и шума прибоя в ушах всё ещё стоит легкий звон, правда? Признаться, после таких эмоциональных встрясок всегда хочется просто выдохнуть и хоть немного посидеть в тишине.

Но у Ори на слово «тишина» была стойкая аллергия.

Пока мы переводили дух после концерта, этот пушистый пройдоха уже вовсю уплетал финики из фарфоровой пиалы, которую я весьма неосмотрительно оставила на краю стола. Чавкал он с таким невероятно самодовольным видом, будто лично спас архипелаг от разъяренной мантикоры, а не совершил дерзкий налет на мои сухофрукты.

— Эй, полегче, герой, — рассмеялась я, легонько щелкнув наглеца по фиолетовому носу. — Финики — это, конечно, замечательно. Но настоящие ценители знают, что нет ничего лучше крупного соленого миндаля. Особенно если это главное лакомство одного не в меру спесивого пернатого.

Стоило мне произнести эти слова, как Мастерская, словно только этого и ждала, начала незаметно меняться.

Коктейльный зонтик тихо осыпался золотистой пыльцой. Воздух сделался прохладнее и плотнее. Вместо сладкого кокоса и морской соли пространство заполнили совершенно другие ароматы: сухой чабрец, горькая полынь, нагретый солнцем мрамор и та самая вековая пыль, что оседает на ступенях заброшенных храмов.

Я достала из резного шкафа старую глиняную плошку с миндалем и поставила ее между нами, прямо поверх разбросанных черновиков.

— Угощайся. Тот самый, из сердца античной Греции. Говорят, он хрустит на зубах точь-в-точь так же, как две с половиной тысячи лет назад.

Едва ты взял(а) один орех, как даже Ори перестал жевать. Лисёнок подозрительно принюхался, прижал свои огромные локаторы к голове и вдруг совершенно серьезно, бочком-бочком, перебрался поближе ко мне. Теперь он настороженно сверлил взглядом темные углы Мастерской.

— Не переживай, — я успокаивающе погладила его между ушами. — Это всего лишь ворон. Очень старый, невероятно высокомерный и с таким дурным характером, что, если верить ему самому, люди были созданы исключительно для одной цели — неправильно завязывать морские узлы и вовремя подавать ему еду.

Ори недоверчиво фыркнул, но всё же осторожно высунул нос из-за моего локтя.

За окном неспешно плыли туманные облака Междумирья. В мастерской стало так тихо, словно время здесь решило немного вздремнуть.

Я посмотрела на тебя, чуть понизив голос:

— Мы часто рассказываем истории о бурной любви, драконах и громких подвигах. Но есть магия куда более тихая. Та, что рождается из доверия. Из привычки каждый день оставаться рядом, даже если рядом с тобой — самый несносный мизантроп на свете.

Я придвинула пиалу с орехами еще ближе.

— Сейчас я расскажу тебе сказку, которую однажды принес на своих крыльях этот старый ворчун. И поверь... ворчал он при этом почти так же виртуозно, как рассказывал.

ЧАСТЬ 3. Любимый для Амазонки: до Фемискиры

​Глава 1. О пользе миндаля и бесполезности людей

Я не знаю, сколько живут обычные вороны. Наверное, недолго — достаточно, чтобы пару раз сменить гнездо и вдоволь накаркаться на солнце. Но я задержался. Возможно, дело в близости к Гипносу, чьи храмы пропитаны вечностью, а может, я просто забыл вовремя умереть, увлекшись вкусом соленого миндаля. Так или иначе, я знал людей слишком давно, чтобы питать иллюзии, и достаточно долго, чтобы отличать запах истинного благочестия от аромата оливкового масла, которым жрецы мажут свои плешивые макушки.

При храме жить удобно. Храм — это тишина, застывшая в мраморе, и бесконечный поток тех, кто готов отдать последнюю драхму за право закрыть глаза и не видеть реальности.

Паломники приходят сюда за снами и за их отсутствием. Они молят о сладком забвении или о пророчестве, которое укажет путь их жадности. Они падают ниц, пачкая ковры слезами, и шепчут богу свои