Знакомьтесь! Ваша дочь, босс - Галина Колоскова Страница 7

бросая на меня взгляд, полный сомнения и едва скрываемого сарказма, заявляет, что ей необходимо в душ и «пять минут тишины, чтобы не сойти с ума». Уход матери моей дочери попахивает театральностью. Она вздыхает, стряхивает воображаемые пылинки с платья и говорит, обращаясь скорее к Агнии, чем ко мне: – Не доводи папу, ладно? Он у нас человек серьёзный, у него бесконечные сделки. Хотя, самая важная сделка его жизни сидит рядом, в розовых ползунках.

Дверь закрывается. Тишина. Нет, не тишина. Тихое похныкивание моей… дочери. Она сидит в шезлонге-качалке и смотрит на меня большими, как у Василисы, глазами. Взгляд, оценивающий, как у серьёзного инвестора перед вложением в сомнительный бизнес – проект. Перед малышкой я чувствую себя именно сомнительным проектом с высоким риском.

– Ладно, Агния, – пытаюсь задавить авторитетом. Говорю тоном, каким обычно открываю совещания. – У нас есть тридцать совместных минут. Я работаю, ты… занимаешься тем, что обычно делают дети. Тихо. Спокойно.– Ужасно нервничаю. Если бы я знал, что обычно делают дети? Вдруг подписываю себе приговор? – Договорились?

Она в ответ выпускает пузырь из слюней. Я, по наивности, принимаю это за согласие.

Открываю ноутбук. Одной рукой печатаю письмо Генри Уолтерсу, партнёру из Бостона. Дело на сорок миллионов долларов. Сорок. Миллионов. Долларов. Вторая рука механически качает шезлонг. Ритмично. Как метроном. Письмо должно быть безупречным, убедительным, с железными аргументами.

«Уважаемый Генри, далее следует моё предложение, которое, я уверен, вы найдёте…»

Шезлонг скрипит. Скрип-скрип. Скрип-скрип.

«… более чем выгодным для наших компаний. Мы готовы рассмотреть…»

Агния начинает ворчать. Не то чтобы плакать, а так… ворчливо-недовольно. Увеличиваю амплитуду качания. Пальцы летают по клавиатуре. Я почти закончил. Одно ёмкое, победное предложение.

«Жду вашего скорейшего ответа. С наилучшими пожеланиями, Кондрат Темнов…»

В этот момент Агния издаёт довольное урчание. Я на секунду отвлекаюсь на неё, чтобы зафиксировать момент хрупкого перемирия. Рука, качающая шезлонг, по инерции тыкает в тачпад. Курсор прыгает на кнопку «Отправить». Письмо улетает.

Облегчённо выдыхаю. Сделано. Теперь можно и… И тут до меня доходит. Я смотрю на строку получателя. Не «Генри Уолтерс». А «Хелен Уотерхаус». Наша сумасбродная журналистка из бульварной газетёнки, которая неделю назойливо пытается выведать у меня про «скандал в высшем свете». Я только что отправил ей коммерческое предложение и все цифры по сделке. Всё. Это фиаско. Конец. Шиздец, как любит говорить Василиса.

У меня перехватывает дыхание. Я вскакиваю. Нужно позвонить IT-специалистам, чтобы те отозвали письмо, пока эта стерва не открыла его, но моё резкое движение пугает Агнию. Тихое похныкивание перерастает в требовательный, оглушительный рёв. А потом я чувствую запах. Сладковатый, органический, неумолимый. Запах большой беды.

– Нет, нет, нет, только не сейчас! – бормочу я, уже обращаясь ко всем богам бизнеса и родительства сразу. – Говоря о том, что «обычно делают дети» я имел совершенно другое в виду!

Бросаюсь к шезлонгу. Картина, которую вижу, достойна фильма ужасов для пап «на тридцать минут». Из-под розовых ползунков наружу выползает коричневое пятно, с каждым воплем дочери становясь всё больше. Оно уже на штанишках и угрожает вытечь на покрывало.

Паника. Я не знаю, что делать.

– Где Василиса? – хватаюсь за голову.

Она в душе. Стоит под струями воды. Не услышит. Это мой квест. Битва за репутацию. И я её проигрываю.

Хватаю мокрую от слёз Агнию и несу, вытянув руки перед собой, как робот, обезвреживающий бомбы. В детской кладу малышку на пеленальный столик. Для меня он выглядит командным центром шаттла: куча кремов, салфеток, пачек с памперсами. Ощущаю себя неандертальцем на запуске ракеты. Готов отдать миллион за появление феи-горничной.

– Ладно, солнышко, – сиплю, пытаясь расстегнуть кнопки на ползунках. – Папа сейчас всё исправит. Папа заключал сделки и посложнее.

Дочь смотрит на меня с немым укором. Ползунки сняты. Диагноз ясен, и он ужасен. Это не просто ЧП, это катастрофа национального масштаба. Зажмуриваюсь, отстёгиваю липучки на подгузнике. Запах бьёт в нос, заставляя глаза слезиться. Это химическая атака.

– Ты что там ела? – бормочу я, засовывая под неё десяток салфеток, как меня учила Василиса.– Собачий корм?

Она в ответ бьёт ножкой по воздуху и снова начинает хныкать. Мои пальцы, привыкшие виртуозно оперировать цифрами в таблицах, становятся деревянными. Пытаюсь протереть все эти… последствия… одной рукой, а второй удерживать вертлявую Агнию, чтобы она не скатилась со стола. Это сложно и унизительно. Жаль, что в доме нет противогаза. Отмечаю в памяти на будущее. Нужно доставить пару штук в детскую.

Новый памперс. Раскладываю его. Выглядит просто. Но как его подсунуть? С какой стороны? Я переворачиваю его три раза. Ловлю на себе насмешливый взгляд дочери. Её точно забавляет косорукий отец. Жаль, нет под рукой скотча и степлера.

В конце концов, методом научного тыка и с молитвой, умудряюсь его закрепить. Очень криво. Одна липучка едва держится, вторая приклеилась к моему рукаву. Отрываю её с характерным треском.

– Готово, – выдыхаю я, чувствуя себя так, будто провёл многочасовые переговоры с террористами. – Мы справились.

Смотрю на дочь. Она перестала плакать. Смотрит на меня. В ярко-голубых, моих глазах, читаю не укор, а… принятие? Наверное, мне кажется. Но что-то внутри груди сжимается. Что-то тёплое и колючее одновременно. Этот маленький, вонючий, кричащий комок только что уничтожил мою деловую репутацию.

Одним движением моей же руки, отправив «горяченькое» журналистке. Заставил пройти через унижение, которого давно не испытывал, но… я не чувствую ярости. Ощущаю каждой клеточкой тела адскую усталость и странное, совершенно идиотское чувство гордости.

Я смог.

Не заработать сорок миллионов за полчаса, а поменять один единственный памперс.

За дверью слышится шорох. Появляется Василиса в халате, с влажными волосами. Распаренная, соблазнительная, но мне не до этого.

– Ну как, выжили? – спрашивает она, и в голосе сексуальной стервы слышу насмешку.

Разворачиваюсь к ней. Стою перед раскрасневшейся красавицей в помятой рубашке, с пятном непонятного происхождения на брюках, с прилипшей к рукаву детской салфеткой. Пахну какашками дочери и поражением.

– Я отправил коммерческое предложение Уолтерса бульварной журналистке, – хрипло говорю я.

Василиса замирает на пороге. Большие глаза округляются.

– Что? Кондрат, это же…

– Да, – перебиваю, добавляя слово её лексикона, хоть хочется выругаться покрепче: – Шиздец.

Она смотрит на меня, потом на довольно агукающую Агнию, на криво надетый подгузник. И вдруг начинает смеяться. Тихим, грудным, заразительным смехом, от которого у меня на коже появляются мурашки.

– Ну, что ж, – хихикает Василиса, поправляя подгузник одним лёгким движением, – поздравляю! Теперь у тебя есть две проблемы. Одна – в памперсе, вторая – на почте.

Понимаю, что она абсолютно права. Но вторая проблема кажется