Полностью укутанный тобой - Рози Данан Страница 5

Она ждала всю взрослую жизнь, что красивый, самостоятельный, холостой мужчина сядет напротив и искренне спросит:

— Каково это — быть комиком?

И вот, пожалуйста — момент идеальный, а обстоятельства самые неподходящие, чтобы Пайпер могла пригласить его на свидание.

— Тяжело, — отвечает она. Она уже была перед ним уязвимой. Он видел ее номер. И, что куда страшнее, видел ее до номера — нервную, суетливую, сомневающуюся, стоит ли выходить на сцену и выворачивать душу перед незнакомцами.

Пайпер занимается стендапом почти десять лет. Ей привычно делиться частью себя. Но приемный покой Чикагской городской больницы — не маленькая сцена. В этой холодной стерильной комнате ее тщательно отобранные крупинки откровенности будто застряли осколками в зубах.

— Не поймите неправильно. — Она чувствует, что должна объясниться. — Я люблю комедию. Давно бы бросила, если бы не любила. Но постоянно кажется, что я собираю карьеру по кусочкам. Стендап, вроде того шоу, куда вы ходили, — такие выступления мне достаются редко.

Пайпер игнорирует странное ощущение, когда он делает первый стежок. Боли нет, он все обезболил, но холодок по спине все равно пробегает. Она делает прерывистый вдох и смотрит на плакат про Эболу на дальней стене.

— Чем вы еще занимаетесь, кроме стендапа?

Пайпер не понимает, он правда интересуется или просто отвлекает ее от превращения в Франкенштейна. В любом случае она благодарна за разговор.

— В основном, я преподаю. В «Секонд Сити» и в iO.

Мысли о ее суматошном расписании успокаивают. Она мысленно открывает календарь, пока он, медленно и уверенно, стежок за стежком, собирает ее кожу.

— Да?

Ей нравится его голос. Теплый, легкий, немного хриплый — наверно, от постоянных разговоров.

— Какие занятия?

Он, как и она, отсюда — из Среднего Запада, если не из Чикаго. Слышно по гласным. Он коротко обрубает звук в слове «классы».

— Импровизация для подростков и драматургия скетчей — обожаю обе. Подростки смешные, странные, в лучшем смысле слова. Еще — ораторское мастерство для взрослых. Это по-своему чудесно. Очень приятно наблюдать, как растет их уверенность, вместе с тем, как они начинают владеть речью.

Пайпер не может двинуть головой: доктор держит ее мягко, но твердо, одной широкой ладонью, другой накладывая швы. Но боковым зрением она ловит его профиль. Серьезное лицо, мило нахмуренные брови.

— И что еще?

— Что?

— Вы сказали: «В основном, преподаю».

— Ах да. — Она удивлена и даже восхищена тем, что он слушает так внимательно. — Я еще пишу и выступаю в коллективном скетч-шоу каждое второе воскресенье. Там волшебная энергия — публика меняет ее в один миг. Но стендап все равно любимый, когда удается к нему вернуться. Он помогает прожить все, что происходит в моей жизни.

Пайпер не может вспоминать подробности того номера, который видел доктор Харрисон, без желания провалиться сквозь землю, но можно с уверенностью сказать: он знает о ее первом сексе втроем больше, чем все прежние врачи вместе взятые.

— Вы потрясающе это делаете, — говорит доктор Харрисон, откидываясь назад и перерезая нить. — Я не представляю, как вы выходите на сцену и…

— И выставляю себя на посмешище? — мягко подсказывает Пайпер, привыкшая, что ее работу не воспринимают всерьез.

— Что? — он замирает, рука зависает в сантиметре над тюбиком с мазью. — Нет. Я имел в виду… где вы находите смелость быть настолько честной перед незнакомыми людьми?

И она понимает, откуда этот вопрос. Представляет, как ему приходится держать профессиональную дистанцию, чтобы справляться со своей работой.

Пайпер пожимает плечами.

— Думаю, дело в том, что в конечном счете я делаю это не ради публики.

Она старается не двигаться, когда он наносит мазь.

— Наверно, звучит эгоистично. Конечно, я хочу, чтобы люди смеялись, хорошо проводили время и хотели прийти еще. Но если бы это было единственной целью, я бы не выдержала.

Она не может поставить и заработок, и самооценку в зависимость от чужого настроения — тогда ей было бы трудно даже вставать по утрам.

— Я пишу о своей жизни, потому что это помогает мне понимать себя и иногда относиться к себе мягче. На сцене самое стыдное, что со мной случалось, уже не катастрофа. Это история. И если рассказать ее правильно — она вызывает сочувствие. Если рассказать правильно, — повторяет она, обдумывая. Она никогда не рассматривала свой текст под таким углом. — То мы оказываемся рядом. Ты как будто проживаешь все вместе со мной.

Доктор Харрисон молчит, закрепляя стерильную повязку поверх швов.

Пайпер уверена: она говорит слишком много, злоупотребляет добротой красивого, внимательного мужчины. Лицо у нее горит — она даже думает, не чувствует ли он жар через перчатки.

— Я, конечно, не врач, — добавляет она.

Ей нужно, чтобы он знал, что она знает: на необитаемом острове ее профессия никому бы не помогла.

— Я же не спасаю людям жизнь.

Но доктор Харрисон отвечает:

— Можете.

Пайпер хочет рассмеяться, но воздуха не хватает. В груди вспыхивает острая искра злости.

— Только не надо мне льстить, — выдыхает она.

Это вечная проблема ее профессии. Мужчины слышат, что она комик, и у них будто чешется язык — обязательно надо вставить шуточку.

Этот мужчина — с таким лицом, телом, голосом, да еще врач неотложки, да что вообще происходит? — может позволить себе многое. Но никто не любит, когда с ним говорят свысока.

Если он сейчас скажет «смех лечит лучше лекарств», она точно не рассмеется.

Но доктор Харрисон делает шаг назад, и по его лицу видно: его искренне удивил резкий поворот ее тона.

Он хмурится:

— Вы думаете, я шучу?

— Да, — отвечает Пайпер, уже менее уверенно.

— Моя работа… — он делает глубокий вдох, и Пайпер почти слышит, как плохо он спал ночью. — Я отношусь к ней очень серьезно. Но она тяжелая. И морально, и физически. Это груз.

Пайпер кивает. Она просидела в приемном покое долго. Видела матерей, которые часами укачивали плачущих младенцев. Пожилого мужчину, чьи руки дрожали, пока он оформлял свою жену в инвалидной коляске.

Груз? Она не понимает, как он вообще держится на ногах.

— Но я на прошлой неделе выбрался с друзьями — а делаю это редко. — Даже с маской на лице он умудряется выглядеть восхитительно скромным. — И я пару часов сидел с ними в темноте, и вы меня рассмешили. И мне это было нужно.

Он прочищает горло.

— Если бы не вы, я бы даже не понял, насколько сильно.

Он снимает маску — работа сделана. И Пайпер словно впервые замечает совершенство его скул. Господи.

При всей своей любви к словам она не находит подходящих. Она