Жена на час. Продлевать будете? - Элла Ми Страница 4

Потому что работа не ждёт. Ибо через несколько минут после того, как за Александром щёлкнул замок входной двери, в дверном проёме появилось ведро и тряпка. Словно материализовались из воздуха.

— Такс, и с чего начать? — задаю вопрос вслух. Голос в этой огромной пустой комнате звучит глухо и сиротливо.

Сам себе отвечаю, будто сумасшедшая:

— Протру пыль и помою полы!

Вода, вода... Где здесь ванная комната? Беру в руки лёгкое, пластиковое ведро с едва уловимым запахом хлорки и кручусь вокруг собственной оси, как заводная кукла, в поисках уборной.

В кабинете, где мы с боссом час назад обсуждали мои обязанности, ничего похожего на ванную нет. Или я просто не заметила с перепугу. Пришлось выйти в коридор и потопать дальше. Коридор здесь напоминал музейный зал: вдоль стен — картины в массивных рамах, под ногами — ковровая дорожка цвета бордо, заглушающая шаги. Наконец упираюсь в дверь с табличкой: «Только для техперсонала».

За ней обнаруживается идеально белое помещение: раковина, шкафчик с моющими средствами, даже полотенца сложены стопкой. Набираю воду почти до краёв ведра. Оно становится неподъёмным! И лучше бы мне тут же отлить лишнюю жидкость обратно в раковину, но я упёрто решаю, что весь этот объём мне необходим. Ещё и моющее средство нахожу под раковиной — пузырёк с надписью на итальянском и рисунком лимона. Бахнула в воду почти полбутыля. Пена взметнулась огромной белой шапкой, поползла через край, натекла на пол.

— Ой, — говорю я вслух. — Ой-ой-ой.

Иду назад, телепаюсь по широкому коридору с тяжёлым, переполненным ведром. Меня кидает из стороны в сторону: то к левой стене, то к правой — в зависимости от того, в какой руке я пытаюсь удержать противовес. Ведро раскачивается, как маятник, и пенная жижа щедро орошает ковровую дорожку.

— Какие длинные у него коридоры... — шепчу я, задыхаясь. Плечо ноет, пальцы побелели от напряжения, но я всё ещё тащу на себе эти двенадцать, а то и все пятнадцать литров.

За мной тянется скользкая, мерцающая вереница из мыльных разводов. Хочется выть в голос, ведь убирать это всё равно мне.

В этом доме, похоже, больше никого нет. Либо слуги невидимые, обученные передвигаться бесшумно и сливаться со стенами. Ни одной живой души я здесь ещё не встречала. Это странно. Даже жутковато.

Поэтому всё чаще меня начинает посещать пугающая, липкая, как эта пена, мысль: а вдруг Александр — маньяк? Что, если он специально заманил меня сюда, чтобы отомстить?

Я погружаюсь в себя, в свои тревожные фантазии, совершенно забывая про переполненное ведро и про то, что нести его надо двумя руками аккуратно, не разливая содержимое на пол.

— Сукааа! — слышу грозный мужской рык уже после того, как всем телом, с размаху, врезалась во что-то твёрдое и живое.

Вода расплескалась по всей округе. Пена: у меня на голове, на ресницах, на футболке. У Александра: на пиджаке, на галстуке, на лице. Я в панике хватаюсь за него цепкими пальцами, чтобы не грохнуться человеку в ноги, и чувствую под ладонями дорогую, мокрую ткань, а под ней — напряжённые мышцы плеч.

— Немедленно отпусти! — рычит он прямо над моим ухом. Голос низкий, металлический, с вибрацией, от которой у меня подкашиваются колени.

Медленно, как во сне, выполняю его приказ. Разжимаю пальцы. Поднимаю виноватый взгляд на мужчину. Он возвышается надо мной, как памятник самому себе, только очень злой и мокрый. Челюсть сжата, в глазах — чёрные дыры.

— Простите, — пищу я. То есть буквально издаю мышиный звук.

Потом оглядываюсь по сторонам, фиксируя масштаб беды. Пена на антикварном комоде. Пена на ковре. Пена на брюках босса — там, где особенно неприлично. Вода растекается лужей к дверям.

По шкале от нуля до десяти моя оплошность тянет едва ли на троечку. А вот эмоции Александра — на все десять баллов из десяти возможных. В его взгляде такой огонь, что я чувствую жар на коже. Он готов сжечь меня дотла, развеять пепел по этому мраморному полу.

Я нервно сглатываю, делаю шаг назад, почти по колено вступая в лужу. Близкий контакт с разъярённым боссом мне сейчас совсем не нужен. Особенно когда я выгляжу как вылезший из стиральной машины ёжик.

— Я уволена? — щурюсь на Александра, потому что он продолжает молчать. Стоит неподвижно, только дышит тяжело, и капли воды медленно стекают с его подбородка на галстук.

— Нет! — отрезает он. Коротко. Чётко. Даже слишком громко для тишины этого дома.

И затем, не сводя с меня ледяного взгляда, демонстративно скидывает пиджак с плеч. Одним движением он подхватывает за воротник, стягивает, отбрасывает в сторону. Это сделано так красиво и виртуозно, с такой ленивой грацией хищника, что я невольно засматриваюсь. Застываю, как дурочка. Рот приоткрыла, не хватает ещё слюну пустить.

— Почистить! — мужчина подбирает мокрый пиджак с пола и кидает мне в руки. Тяжёлая, промокшая ткань шлёпается на мои ладони. — И не убейся, пока меня дома не будет!

Он обходит меня с правой стороны, и я чувствую запах его парфюма, смешанный с мокрой шерстью и мыльной пеной, — и быстрым шагом уходит вглубь коридора. Добавляет, не оборачиваясь:

— И убери этот катаклизм!

Я остаюсь стоять посреди лужи, прижимая к груди испорченный пиджак босса, и думаю: «Эх, если бы я могла контролировать свои неудачи... Но они явно живут своей жизнью».

* * *

Вечер. Я завершала уборку в спальне Александра. С утра разлитое я уже отмыла — ценой трёх часов рабского труда и больной поясницы. Пиджак замочила в холодной воде с содой, как учила бабушка, и повесил сушиться на плечики. Теперь добралась до логова самого хозяина.

Спальня оказалась великолепна. Настоящая мужская пещера, но с претензией: тёмно-синие стены, приглушённый свет бра, огромное окно во всю стену с видом на ночной сад. И, конечно, гигантская кровать посреди комнаты. Кровать-монстр, кровать-утопия.

Когда лежишь на ней, то чувствуешь себя так, будто проваливаешься в мягкое, чуть прохладное облако. Нежное, легкое, воздушное и при этом упругое. Простыня — не простыня, а шёлковый поцелуй. Пододеяльник пахнет чем-то свежим, вроде морского бриза и хлопкового поля.

Я не удержалась.

Сначала просто провела ладонью, и рука утонула в ворсе покрывала. Потом села. Потом, оглянувшись и убедившись, что Александра нет и в ближайшие пару часов не предвидится, я насладилась этой кроватью вдоволь: попрыгала на ней, как в детстве (пружины даже не скрипнули), посидела скрестив ноги, разглядывая комнату с высоты, и наконец позволила себе рухнуть на спину, раскинув руки и ноги