Горячий маршрут, или 23 остановки до счастья - Ольга Дашкова Страница 4

А я смотрела на него и думала о том, каким он был тогда — девятнадцатилетним, беззаботным, с вечной ухмылкой. И каким он стал сейчас. Возмужал. Плечи стали шире — они и тогда были широкими, а сейчас и вовсе... Лицо стало жестче, резче. Шрам придает ему какой-то... характер, что ли. И форма ему идет — эта чертова камуфляжная форма, которую большинство мужиков носят как мешок, а он — так, будто в ней родился.

Девятнадцатилетний Марат был красивым юношей. Тридцатилетний Марат был опасно красивым мужчиной.

— Вот же невезение, — пробормотала себе под нос.

Он меня не узнал. Это стало ясно с первой секунды — когда он пил из крана и смотрел на меня мутным взглядом похмельного зомби. Никакого узнавания. Просто злая толстая проводница, которая мешает ему умирать в тишине.

И это... обидно. Нет, стоп. Я взяла себя в руки.

Мне двадцать семь лет. За плечами — замужество, измена, развод. Я уже не та шестнадцатилетняя девочка, которая краснела от слова «спасибо». Я самостоятельная женщина, независимая и гордая, у меня есть работа, квартира, характер и абсолютно налаженная жизнь без мужчин.

Без. Мужчин.

И то, что первая любовь моего детства сейчас валяется на моей полке и храпит, — просто забавное совпадение. Жизненный анекдот. Утром расскажу Лидке, она оценит. Главное — не раскрываться. Пусть не знает. Пусть видит просто проводницу. Строгую, недоступную, с характером и лишними килограммами жизненного опыта.

Я умею быть недоступной. Бывший муж говорил, что это мой главный талант. Ну и пусть говорил, а еще сукой и стервой.

За окном окончательно рассвело. Снежные поля залило бледным зимним светом. Красиво, если честно. Я смотрела в окно и почти успокоилась, когда сбоку раздался звук. Шорох. Движение. Тихое, сдавленное:

— М-м-м...

Я обернулась. Марат открывал глаза. Медленно. С видимым усилием — как будто веки весили по пять килограммов каждое. Поморщился. Провел рукой по лицу. Потом сфокусировал взгляд.

На мне. Глаза цвета крепкого чая. Я забыла, какие они. А они именно такие. Темно-карие, почти янтарные по краям. Сейчас мутноватые, с красноватыми белками — последствия вчерашнего, — но все равно красивые.

Все равно те же самые. У меня что-то сжалось в груди. Глупо. Глупо и не вовремя. Он смотрел на меня секунды три. Потом медленно, с трудом разлепил губы:

— Вы...

— Доброе утро, — сказала ровным голосом. Профессионально. Как говорят с пассажирами — вежливо и без лишних эмоций. — Если вам нужно в туалет, советую поторопиться. Через двадцать минут санитарная зона, все будет закрыта на сорок минут.

Он моргнул. Переварил информацию.

— Санитарная... — хрипло повторил.

— Зона, — подтвердила. — Сорок минут. Не успеете — ваши проблемы. И не смей блевать в моем вагоне!

Смотрю на него совершенно спокойно. Внутри, конечно, творится что-то среднее между паникой и истерическим смехом, но снаружи — лед. Профессионализм. Восемь лет работы проводником не прошли даром.

Марат снова моргнул. Посмотрел в окно. Потом снова на меня.

— Пить есть? — выдавил он наконец.

— Чай в конце вагона. Платный.

— Пиво?

— Это поезд, а не бар.

— Жаль, — он закрыл глаза. Помолчал. Потом снова открыл — с явным усилием. — Который час?

— Семь утра.

— А до Москвы?

— Шесть дней.

Долгая пауза.

— Шесть дней, — повторил он с таким выражением, будто я сообщила ему о смертном приговоре.

— Шесть дней, — подтвердила. — Так что с туалетом не затягивайте. На станции будет остановка десять минут, там есть пиво, но если опоздаете, то никто вас ждать не будет.

Встала, одернула форменный пиджак, поправила у зеркала волосы, подкрасила губы и вышла из купе. В коридоре прислонилась к стене. Выдохнула.

Гуляев Марат Рашидович. Собственной персоной. С похмелья, в мятом камуфляже, с красными глазами. Все равно узнаваем. Все равно он. Вот же засада и именно в тот момент, когда я не в лучшей форма.

— Так, Лада, — шепнула я себе под нос. — Ты в очень большой жопе.

Из купе № 4 донесся детский крик:

— МАМА! ВОВА ОПЯТЬ ОПИСАЛСЯ!

— О боже, — оторвалась от стены и пошла по коридору.

Работа сама себя не сделает.

Глава 4

Человек создан не для того, чтобы пить столько, сколько я вчера выпил.

Это философское открытие пришло ко мне в семь утра двадцать первого февраля, когда я стоял в крошечном туалете плацкартного вагона, держался обеими руками за раковину и смотрел на свое отражение в мутном зеркале.

Отражение смотрело на меня с нескрываемым осуждением.

— Ну и рожа, — сказал вслух.

Рожа не возражала. Потому что возражать было нечего. Красные глаза, серое лицо, щетина, которая за ночь из «брутальной» превратилась в «бомжеватую». Под глазами — синяки. Над правой бровью — шрам, который я заработал еще в армии и к которому давно привык, но сейчас он казался особенно выразительным на фоне общей картины разрушения.

— Марат Рашидович, — торжественно обратился я к своему отражению. — Тебе тридцать один год. Ты взрослый мужчина, офицер. А выглядишь так, будто тебя нашли под забором.

Отражение согласилось. Открыл кран, вода ударила в раковину, холодная, почти ледяная. Я набрал пригоршню и плеснул себе в лицо. Потом еще раз. И еще. Не помогло. Набрал еще и на этот раз просто уткнулся лицом в воду и стоял так секунд тридцать, пока не начал задыхаться.

Стало чуть лучше, выпрямился, снова посмотрел в зеркало. Мокрое лицо, все те же красные глаза. Но хотя бы не такие серые.

— Все, — твердо сказал своему отражению. — Клянусь. Больше никогда. Слышишь? Ни-ког-да. Ни водки, ни пива, ни этого чертова коньяка, который Рыжий притащил на вокзал. Пью только воду. И чай. И кофе. Но только по утрам. И только без алкоголя.

Отражение смотрело на меня с привычным скептицизмом. Оно меня знало. Я давал эту клятву раз семь — примерно с той же частотой, с какой ее нарушал.

— На этот раз серьезно, — добавил.

Отражение промолчало. Мудрое решение.

Умывался долго, минут пятнадцать, наверное. Холодная вода, полотенце, снова вода. Потом долго смотрел в зеркало и пытался вспомнить последовательность вчерашних событий.

Итак. Уссурийск. Проводы. Пацаны — Рыжий, Костян, Тощий Дима и молчун Серега — устроили мне «скромные проводы» в кафе у вокзала. Скромные проводы включали два графина водки, пиво «для запивки» и чей-то коньяк на десерт.

Потом — темнота. Потом — купе. Чужое купе. Проводница-фурия у титана. И вот я здесь. Еду в Москву. В отпуск. Который мне, если честно, нужен как воздух — три месяца без нормального отдыха, последняя командировка была тяжелой, и я пообещал себе: приеду,