Снегирь - Рэй Харт Страница 3

Она говорила это без надрыва, как будто описывала погоду или сюжет дурацкого фильма. Но я заметил, как напряглись её плечи. Она сжалась, стала вдруг маленькой и беззащитной — такой же, каким был я, когда отец в детстве забывал поздравить с днём рождения.

— А ты? — спросила она, поворачиваясь ко мне. — Твои родители где?

— В пригороде Москвы. Отец работает на заводе, мать — продавцом в магазине. Я от них далеко уехал.

— Скучаешь?

— Иногда. Но мы мало общаемся. Они хотели, чтобы я остался в провинции, работал там же. А я уехал.

— Почему?

Я усмехнулся.

— Потому что не хочу до пенсии чинить тракторы и слушать рассказы о том, как «раньше было лучше».

Она усмехнулась в ответ.

— Знакомая история.

— У тебя тоже тракторы?

— Нет, — она вздохнула. — Светская жизнь. Та же бесконечная стройка, только декорации другие.

Мы прошли в дом. Внутри было прохладно и тихо. Мебель — старинная, дорогая, с резными ножками и бархатными обивками. Картины в тяжёлых рамах. Статуэтки на камине. Сервиз в горке, за стеклом.

— Здесь как в Эрмитаже, — заметил я.

— Да. Всё красиво и мёртво. Как в моей жизни, когда я нахожусь в Москве.

Она просто это сказала, как бы между делом. Но я услышал то, чего она не говорила: она одинока. А его я знал, наизусть. Одиночество — мой верный спутник по жизни.

— Хочешь чаю? — предложила она, и в её голосе появилась надежда, на то что она не останется одна с прислугой, ещё хотя бы на час.

— А у тебя есть что-то покрепче? Шучу. Давай чай. Мятный.

— Ты любишь мятный?

— Обожаю.

Она удивилась.

— Обычно мальчишки не любят мятный чай.

— Я много чего люблю. Что обычные парни не переносят.

Мы пили чай на веранде. Она заварила мятный — мятный, чёрт возьми. Я вдохнул этот запах и вдруг почувствовал, что мог бы остаться здесь навсегда. Что из всех мест, где я был — общага, тёткина дача, Питер, Москва — именно эта веранда пахла как настоящий дом. Или это из-за того, что Варя сидела рядом со мной?

— Ты всегда так спокоен? — спросила она, разглядывая меня поверх кружки.

— Не всегда.

— А когда начинаешь нервничаешь?

— Когда не знаю, что будет дальше.

Она немного подумала.

— А сейчас ты знаешь?

Я посмотрел на неё. На её веснушки на носу, на выбившуюся прядь, на пальцы, которыми она обхватила кружку. На то, как она сидит на краешке стула, готовая в любой момент встать и убежать.

— Сейчас я не нервничаю, — сказал я. — И это для меня немного странно.

— Ты тоже заметил, что мы похожи? — неожиданно спросила она.

Я удивился. Но я сразу понял о чём она говорит. И кивнул:

— Ты тоже это чувствуешь?

— Да.

Мы сидели в тишине, глядя на закат. Она ела варенье из банки прямо ложкой, не стесняясь. Я подумал, что в её мире, наверное, это считается неприличным. В моём — это норма.

— Хочешь? — она протянула мне ложку.

Я охотно кивнул, и улыбнулся её.

— Тогда угощайся.

Я взял ложку. Варенье было приторным, с кислинкой, кусочки вишни таяли на языке. Я никогда не пробовал такого вкусного варенья — мать не заготавливала ничего, тётка тоже, две сестры были очень похожи, даже в ведении хозяйства.

— Вкусно, — сказал я.

— Мама варила. В прошлом году. Сказала, что это «успокаивает нервы».

— У неё нервы плохие?

— У неё всё плохое. Настроение, обстановка, поведение папы.

Мы засмеялись. Грустно, но искренне.

— Ты всегда так весело шутишь про родителей? — спросил я.

— Только когда они не слышат.

— Я тоже, так делаю.

Наконец-то я нашёл того, кто меня понимает с полуслова.

Глава 3. Сад, где мы впервые замолчали

Мы вышли в сад. Сумерки опускались быстро, звёзды только начинали проступать на бархатном небе. Она вела меня по тропинке, между кустов сирени, мимо яблонь и старой беседки, где, по её словам, она «читала книжки и представляла, что это её замок».

— А ты веришь в такие вещи? — спросил я.

— В какие?

— В сказочные. Где принцы спасают принцесс.

Она фыркнула.

— Принцы спасают не принцесс. Они спасают свои миллиарды.

— Немного цинично звучит.

— Зато реалистично. Я рано повзрослела.

Я осторожно спросил:

— А если принц будет без миллиардов?

— Тогда он даже не принц. Так, прохожий с мотоциклом.

Я замолчал. Она заметила это и засмеялась в полный голос.

— Шучу, — сказала она, в перерывах между хохотом. — Прохожий с мотоциклом — это лучше. Потому что он чинит машины, а не покупает новые.

— Ты такая странная.

— Я знаю.

Она подошла к старой яблоне, провела рукой по шершавой коре.

— Здесь я в детстве пряталась от родителей. Когда они ссорились. Папа кричал, мама плакала. А я залезала на эту яблоню и делала вид, что меня здесь нет.

— И помогало?

— Нет, конечно. Но это стало привычкой.

Я подошёл ближе. Посмотрел на неё — в темноте её глаза блестели, как два осколка неба.

— Знаешь, я тоже прятался. Только не на яблоне. На крыше сарая.

— Зачем?

— Чтобы не слышать, как мать плачет из-за отца.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Мы оба прятались. Но каждый от своего.

— И оба устали.

— Да.

Мы стояли рядом, почти касаясь, и молчали. Это было неловкое молчание? Нет. Это было молчание бесконечного сближения и единства душ.

— Пойдём, — сказала она, взяла меня за руку. — Покажу тебе кое-что.

Она повела меня к старому деревянному домику, почти скрытому зарослями малины. Я подумал сначала, что это баня или сарай, но она отодвинула хлипкую дверь, и я увидел лестницу, ведущую наверх.

— Это чердак, — сказала она, переступая порог. — Я здесь часто сижу, когда хочется побыть одной. Никто сюда не заходит. Даже тётя Лида боится, говорит, здесь водятся пауки и мыши.

— А ты не боишься?

— Пауков немного боюсь. Мышей — нет.

— Логично, — усмехнулся я.

— Логика у меня железная.

Внутри пахло сеном, пылью и чем-то сладким — как я потом понял, сушёными яблоками, которые висели на верёвках под потолком. Сквозь щели в крыше пробивался лунный свет, рисовал на полу золотистые полосы. Где-то в углу стоял старый сундук, на нём лежал потрёпанный плед.

— Удивительное место, — сказал я, оглядываясь.

— Знаю. — Она присела на сундук, похлопала рядом. — Садись. Не бойся, не провалится. Я тут сто килограмм книг перетаскала, выдержало.

— Ты весишь сто килограмм? — я сел рядом и усмехнулся своей дурацкой шутке.

— Остряк.

Мы сидели в полумраке, глядя на звёзды через пыльное окно в крыше. Внизу