Сладкая хостес для мажоров - Tommy Glub Страница 3

В моей съемной однушке холодно. Батарея на кухне еле теплая, в комнате — почти ледяная. Зима в этом году пришла рано, и стеклопакет, который мне торжественно установил хозяин еще в сентябре, на самом деле дешевый, китайский и со щелями. Из-под подоконника тянет так, что я сплю в носках до конкретной такой жары. В двух парах иногда.

Иду на кухню, включаю чайник. Открываю шкафчик, достаю банку растворимого кофе, который обычно пьют студенты, заключенные и нищие. Я отношусь скорее к третьей категории. Иногда мне кажется, что и ко второй тоже…

Пока чайник пыхтит, проверяю телефон.

Три сообщения.

Первое от мамы.

«Доченька, доброе утро. Не забудь, что в пятницу нужно заплатить за палату. Я просила скидку, но Лидия Михайловна сказала, что не положено. Прости меня».

У меня сжимается все внутри. Мама вечно просит прощения за то, в чем не виновата.

Второе — от моей соседки снизу, тети Светы, доброй и грустной женщины с пятью кошками.

«Машенька, у тебя на коврик опять кто-то мусор выкинул. Я убрала».

Третье — от «мамки» из клуба.

«Сегодня выходи в десять вечера, не опаздывай. Будет особенный гость, выкупил тебя на ночь, платит хорошо. Принарядись как следует».

Чайник свистит.

Я стою с телефоном в руке и смотрю на это сообщение, и в голове ровно одна мысль: я не пойду. Не хочу.

Не хочу-у.

Потом я наливаю кипяток в чашку, размешиваю в нем дешевый кофейный порошок, добавляю остатки молока из холодильника — оно почти кончилось, но я растягиваю на завтра. Сажусь у окна, кутаюсь в плед, который пах мамой когда-то, в детстве.

И понимаю, что пойду.

Потому что в пятницу нужно заплатить за палату. Потому что мама лежит в седьмой городской и есть слово “надо”. Потому что больше у меня никого нет. Потому что у меня в кошельке — последние две тысячи, а до зарплаты в клубе еще неделя.

И потому что «выкуп на ночь» — это много. Это очень много. Это, может, и есть та сумма, которая закроет долг по палате на месяц вперед…

Я ненавижу себя за то, что так считаю. И что вообще там работаю.

Кофе горький. Сахар закончился еще во вторник. Я смотрю в окно, на двор, где какой-то мужик с собакой курит у подъезда, и думаю о том, как меня сюда занесло.

Год назад я жила в небольшом городке.

В небольшой, но трехкомнатной квартире, где мама и отчим, и я в маленькой комнате с балконом. Плюшевый медведь на кровати, которого я любила обнимать и пыталась не слушать, что происходит снаружи. Постер группы «Король и шут» над столом — наследие моих пятнадцати лет, когда я искала себя и свой стиль.

Я только окончила первый курс — заочка, экономический. Работала продавщицей в книжном на полставки. Жизнь была не сказка, но в ней не было ничего страшного…

Страшное началось, когда отчим вернулся из своей очередной командировки и сказал, что бросает работу. Будет жить «как сам хочет». Мама плакала на кухне ночью, я слышала через стену.

Через неделю он начал пить.

Через месяц — бить маму.

Я пыталась вмешиваться. Он один раз ударил меня в челюсть так, что я отлетела к стене и три дня не могла нормально открывать рот. Мама стояла в дверях и плакала, и я в эту минуту поняла, что она его не выгонит. Никогда. Что она боится остаться одна больше, чем боится его.

Я ушла через две недели после этого. Ночью. Собрала рюкзак, взяла все свои сбережения с подработок — двенадцать тысяч примерно, — и уехала на ночном автобусе в столицу. Маме оставила записку:

«Я тебя люблю. Я вернусь, когда смогу тебя забрать»

Прошло полтора года.

Я не вернулась. Я не смогла. Сначала была общага у дальней маминой подруги, потом съем с тремя девочками на окраине, и вот теперь я живу одна. Я работала кем могла и что находила — в кофейне, в магазине, в курьерской службе. Везде платили мало, и никогда не хватало. А потом маме поставили диагноз…

Я тогда впервые подумала, что все же есть работа, на которой платят сразу и много.

Подруга со старой работы свела с «мамкой» в клубе. Та тогда оглядела меня и сказала:

— Симпатичная. С волосами что сделаем… покрасим в белый. Белый ей пойдет, такие сейчас в моде. И каблуки. И сетку. Будешь хостом, никто заставлять тебя не будет… Надо сидеть, улыбаться, пить шампанское.

Поначалу так и было. Месяца два. Я честно работала — сидела с клиентами, поддерживала разговор, иногда танцевала на сцене. Платили нормально. Я смогла оплатить маме первый курс лечения.

Потом начались «особые гости».

Сначала отказывалась. «Мамка» хмурилась, но не давила. Потом давить начали те самые «особые гости» — недовольно жаловались, не выбирали меня в следующий раз, и моя зарплата таяла. Потом «мамка», зная мою ситуацию, начала давить на меня и я стала периодически слышать:

Девочка, ты хочешь, чтобы мать в больнице сдохла? Соглашайся хотя бы иногда.

Я согласилась. Один раз. Два. Три.

Каждый раз я плакала в душе после и думала, что больше не буду. Каждый следующий раз шла снова…

И вот снова сегодня выкуп на ночь. С очередным неизвестным мужиком, которого я даже в глаза не видела…

Допиваю кофе. Теплая чашка обжигает ладони — это сейчас почти приятно, потому что в квартире уже совсем холодно, не помогают даже носки и плед.

Открываю шкаф. Вынимаю свою «рабочую» форму — черный топ, кожаная мини, сетка, ботфорты. Чулки в сетку отдельно. Все это лежит на отдельной полке, как чужая кожа, в которую я влезаю по вечерам и которую сдираю с себя по ночам, до красных полос на бедрах от резинок…

Сегодня — особенно стараюсь, чтобы клиент заплатил бабки. Мама учила, что женщина должна одеваться красиво. Я надеюсь, она никогда не узнает, что я надеваю это и почему.

Иду в ванную. Душ — три минуты, чтобы не переплатить за горячую воду. Зеркало запотело, и я вытираю его ладонью. Смотрю на себя, и я себя не узнаю.

После мне предстоит еще поработать официанткой в кофейне, прежде чем я пойду на каторгу…

3 глава