После развода. Босс, это твоя дочь - Лилия Романова Страница 26

Гордеев беспомощно кашлянул.

— Нам сейчас нужно думать не о личном, а о компании.

— Неправильно, — резко ответил Максим. — Вам как раз нужно понять, что в компании не будет места истории, в которой женщину топчут через ребенка и называют это защитой сделки.

Ирина Павловна молчала. Только смотрела на Алину уже совсем иначе — не как на сотрудницу в центре скандала, а как на человека, которого этот скандал пытались использовать и сломать.

— Юридический блок, — продолжил Максим, не понижая голоса, — отзывает иск немедленно. Подтверждение у меня на столе через час. Все доверенности, оформленные семьей без моего прямого указания, аннулируются. По Виктории — внутреннее расследование и блокировка доступа ко всем материалам. По сливам в чатах — служебная проверка и зачистка распространения личных данных ребенка. Все.

Виктория улыбнулась. Почти красиво.

— Ты правда думаешь, что после этого все вернется? Что можно просто хлопнуть дверью и отменить последствия?

Максим повернулся к ней.

— Нет. Я думаю, что последствия теперь будут у тебя.

Эта фраза не прозвучала громко. Но после нее даже Гордеев отодвинулся в кресле, будто боялся оказаться слишком близко к чужому падению.

Лидия Андреевна вмешалась снова:

— Если ты выбрал эту женщину вместо собственной семьи, хотя бы не делай вид, что руководствуешься разумом.

Алина наконец пошевелилась. До этого она стояла, будто ее пригвоздили к полу, слушая, как за нее, о ней, вокруг нее решают взрослые, влиятельные люди с холодными лицами и выученными формулировками. Она ненавидела это ощущение больше всего на свете.

— Хватит, — сказала она.

Все обернулись.

Собственный голос показался ей неожиданно ровным.

— Хватит говорить обо мне так, будто меня здесь нет. Ни вы, — она посмотрела на экран, — ни вы, — перевела взгляд на Викторию, — ни кто-либо еще больше не будет решать за меня, что лучше для моего ребенка, моей работы и моей жизни.

Виктория приподняла брови.

— Даже сейчас ты все еще думаешь, что можешь это контролировать?

Алина посмотрела прямо ей в глаза.

— Нет. Сейчас я впервые за много лет думаю, что вы уже проиграли.

Что-то дрогнуло в лице Виктории. Не страх. Злость. Та самая, настоящая, которую обычно прячут за дорогими духами и дорогим костюмом.

— Ты слишком рано радуешься.

— А вы слишком долго считали, что вам все сойдет с рук, — ответила Алина.

Максим сделал шаг вперед. Не к Алине — между ней и Викторией.

И от этого простого движения вдруг стало ясно то, чего еще час назад она сама боялась признать: он действительно встал не рядом с удобной версией происходящего, а на ее сторону. Поздно. Жестоко поздно. Но все же встал.

— Все закончилось, — сказал он Виктории.

— Для тебя — может быть. Для нее — нет. После того, что уже ушло в сеть, после семьи, после судов, после слухов... Ты не склеишь это одним красивым жестом.

Максим не моргнул.

— Я и не собираюсь склеивать. Я собираюсь отвечать.

Эта фраза ударила уже по Алине.

Не потому, что была красивой. Потому, что она была слишком правильной. Именно такой, какую она мечтала услышать когда-то давно, в тот самый момент, когда ее жизнь только начала трещать и ей казалось, что достаточно одного человека рядом, который скажет: “Подожди. Давай сначала разберемся”. Тогда он этого не сказал.

Сейчас — сказал.

Но правда, как всегда, опоздала на годы.

Через пятнадцать минут переговорная опустела.

Гордеев ушел почти бегом, явно уже перекладывая в голове риск сделки на тех, кто окажется слабее. Ирина Павловна задержалась у двери, посмотрела на Алину, будто хотела что-то сказать, но в итоге только коротко кивнула — по-человечески, без официоза — и вышла.

Виктория ушла последней.

Не сломленной. Не в истерике. По-прежнему красивой, собранной и опасной. Но в ее походке больше не было прежней расслабленной уверенности.

Лицо Лидии Андреевны исчезло с экрана без прощания.

Когда дверь закрылась, тишина в комнате стала почти невыносимой.

Алина медленно повернулась к Максиму.

— Я тебе не жена.

Он смотрел на нее так, будто ждал именно этих слов.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Максим провел ладонью по лицу, как человек, который последние полчаса держался на одном упрямстве.

— Потому что в той комнате они не должны были видеть в тебе женщину, на которую можно повесить грязь. И не должны были видеть в Соне удобный предмет торга. Мне нужно было назвать вас так, чтобы больше ни у кого не осталось права обсуждать вас как скандал. Только как мою ответственность.

Алина горько усмехнулась.

— Ты опять решил без меня.

— Да, — сказал он после короткой паузы. — И за это ты тоже можешь меня ненавидеть.

Она хотела ответить резко. Жестко. Так, чтобы его наконец пробило так же, как все эти годы пробивало ее. Но вместо этого вдруг почувствовала одну-единственную, страшно усталую правду: у нее больше нет сил на красивую ненависть. Только на честную.

— Я тебя не ненавижу, — тихо сказала Алина. — Было бы легче, если бы ненавидела.

Он опустил взгляд.

— Тогда что?

Она молчала несколько секунд, потому что это было сложнее, чем любой скандал. Намного сложнее.

— Я тебе не верю до конца, — сказала она наконец. — Даже сейчас. Даже после всего, что ты сделал в этой комнате. Потому что одна часть меня видит мужчину, который встал за меня. А другая — того, кто однажды уже выбрал не меня. И обе части пока одинаково живые.

Максим кивнул. Медленно. Так, будто каждое слово входило в него ровно туда, куда и должно.

— Это честно.

— Да. Честно. И еще честнее будет, если ты сейчас не начнешь говорить, что все исправишь.

Он посмотрел прямо на нее.

— Я не исправлю пять лет.

— Хорошо.

— И не попрошу тебя немедленно меня простить.

— Еще лучше.

— Но я сделаю все, чтобы у тебя больше никогда не было причин бояться за Соню из-за меня.

Вот это уже было опаснее. Потому что прозвучало без красивой позы. Просто. Почти буднично. Так, как говорят о вещах, которые уже решили сделать.

Алина сглотнула.

— Для начала отзови иск.

— Уже. — Он достал телефон, открыл переписку и протянул ей экран. — Час назад отправлено заявление об отзыве, аннулирование обеспечительных мер и отдельное уведомление в суд, что подача прошла без моего согласия. Я подключил независимого юриста, не семейного.

Она взяла телефон.

Письма действительно были. Подписи. Время. Формулировки. Все слишком настоящее, чтобы быть очередной красивой сказкой.

— Почему независимого?

— Потому что я больше никому не дам влезать между мной, тобой и дочерью.

Эта фраза снова была почти правильной. Почти.

— Не между