Горячий сын моей подруги - Рэй Харт Страница 2

В дверь постучали. Коротко. Два удара.

Тук-Тук.

— Заходи, Лар, — крикнула я, доставая из косметички мицелярную воду.

Дверь открылась. Вошёл Платон.

Вот чёрт!

— Мама просила принести тебе и передать, — он держал в руках поднос, на котором стояла тарелка со спелой дыней и стакан с чем-то оранжевым, — что ужин через час. И это тоже тебе. Сок из спелых апельсинов. Я сам выжимал.

— Спасибо, Платон. Мог и просто позвать вниз.

— Мог. — Он поставил поднос на комод. Отошёл на шаг и... не ушёл. Встал прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел, как я ищу салфетки.

Так смотрят не на «тёть». Так сморят на новый автомобиль соседа, который ты хотел купить.

— Ты хотел что-то ещё?

— А должен?

— Ты стоишь в дверях моей спальни.

— Твоей спальни? — Он приподнял одну бровь. — Это комната для гостей, тётя Марина. Она — общая. Просто сейчас ты в ней.

Я повернулась к нему лицом. Взяла себя в руки — буквально, сложив локти замком. «Не показывай ему, что тебя это задело. С этими мальчишками только так. Они чувствуют неуверенность женщины за версту».

— Твоя мама говорила, ты учишься в Салониках. На кого?

— Бизнес-информатика.

— Тебе подходит.

— Что именно? — Он улыбнулся — открыто, не так, как на крыльце. И эта улыбка была опаснее его пристального взгляда. Потому что в ней сквозило: «А ты мне нравишься. И я знаю, что ты это видишь».

— Серьёзность, — нашлась я. — В твоём возрасте мальчики обычно играют в футбол и пьют пиво с друзьями.

— А ты знакома со многими мальчиками моего возраста?

Диалог заходил на запретную территорию. Я уже раскрыла рот, чтобы отшить его — шутливо, по-взрослому, с той иронией, которая всегда работала с нахалами.

Но снизу позвала Лариса.

— Дети! Ужин!

Слово «дети» повисло между нами как ледяной компресс.

Платон нехотя отклеился от косяка.

— Ещё увидимся, — сказал он и вышел в коридор.

Я выдохнула. Только сейчас заметила, что задержала дыхание.

Ужинать мы расположились на террасе. Яннис жарил на гриле кальмары — от них шёл такой дымный, пряный запах, что мой рот наполнился слюной ещё до первого куска. Лара нарезала томаты, полила их оливковым маслом и посыпала душицей. Греческий салат, мой любимый, его не бывает слишком много.

Платон устроился напротив меня. Сначала я думала, это случайно. Но когда он дважды пересел — сначала пододвинулся ближе к Яннису, потом пересёкся взглядом со мной и переставил стул так, чтобы сидеть именно напротив — я перестала верить в случайности.

Лариса рассказывала про новых шумных соседей, про туристов, которые в этом году заполонили берег, про дурацкий штраф за парковку, который несправедливо выписали Яннису. Я кивала, смеялась в нужных местах, но краем зрения наблюдала за Платоном. Он ел медленно, со вкусом. Брал кусок хлеба, макал в соус, подносил ко рту. Обычные движения. Но почему они выглядели так... демонстративно?

— Марин, ты слушаешь?

— Да, Лар. Про парковку.

— Я про Анжелу говорю. Она родила четвёртого. Представляешь, в сорок два. Говорит, не планировала, но вышло счастливое недоразумение.

Я усмехнулась:

— Счастливое недоразумение. Хороший эпитет для ребёнка.

— А у тебя, — Лариса на секунду запнулась, но всё же спросила, — больше не было никого? После развода?

Тишина за столом стала смущенной. Яннис кашлянул в кулак. Платон уставился в тарелку. Эта тема, не для разговора за столом.

— Нет, — ответила я, краснея, как неопытная девица. — Никого.

— Но прошло уже два года.

— Лар. Давай не сейчас.

— Прости. Я просто переживаю. Ты красивая, умная. И сидишь одна в этой своей Москве, как...

— Как камень в море, — закончила я за неё и быстро улыбнулась. — Я знаю. Но мне так нравиться.

Это ложь. Мне абсолютно, не нравилось. Одиночество — это как долговременная анестезия, которая перестаёт работать через полгода, а потом ты просто учишься жить заново, изредка мучаясь фантомными болями, как после ампутации конечности.

Потом Яннис принёс свой любимый метаксу — пятизвёздочный, тёмный, тягучий. Лара налила себе полную рюмку, мне — треть. Платону отец налил тоже — и он выпил, не поморщившись, легко так, словно пил колу.

— Нравится? — спросил Яннис.

— Не хуже виски, — ответил сын.

Отец усмехнулся, потрепал его по затылку — по-мужски, без лишнего сюсюканья. И я заметила: у них приятные уважительные отношения. Яннис не относился к Платону как к ребёнку. И Платон отвечает ему той же гармонией.

Лариса подключила колонку к телефону, заиграло что-то греческое — медленное, с бузуки, тягучее и расслабляющее. Я сидела, смотрела на тёмное море внизу, на огни проплывающих яхт, и чувствовала, как напряжение после перелёта потихоньку стекает с моих плеч.

— Пойду немного остыну, — сказала я, вставая. — Жарко так.

— У нас внизу душ на пляже, — бросила Лариса. — Хочешь, провожу?

— Спасибо, Лар. Я сама найду.

Я спустилась по каменной лестнице, вырубленной прямо в скале. Тридцать ступеней. На последней неудачно подворачиваю лодыжку — надо было не пить даже треть этой рюмки. Чёрт!

Пляж был маленьким, песочным с галькой, общим на три дома — Ларисы и двух соседних вилл. Сейчас, в половине двенадцатого ночи, там никого не оказалось.

Душ — обычная труба с лейкой, воткнутая в скалу — давал чуть тёплую воду, нагретую за день. Я встала под него, не раздеваясь. Лёгкое платье намокло мгновенно, прилипло к животу, к бёдрам. Не беда. Вещи я никогда не жалею.

Вода текла по лицу, по шее, в вырез декольте. Я запрокинула голову, закрыла глаза.

Спустя пол минуты услышала шаги по гальке.

Я не оборачивалась специально. Надеялась, что это сосед. И что он пройдёт мимо.

— Ты забыла полотенце, — сказал Платон.

Я открыла глаза. Он стоял всего в трёх шагах от меня. В руках держал махровое полотенце, большой синий рулон. На нём были те же шорты и футболка. Под футболкой проступал рельеф его пресса, откровенный, я бы даже сказала наглый. Влажная ткань прилипла к груди так же, как платье прилипло к моему телу.

— Спасибо, — я взяла полотенце. — Можешь идти. Я скоро вернусь.

— А если не хочу?

Моё сердце гулко застучало. Как в тот раз, когда в семнадцать лет я впервые прыгнула с тарзанки.

— Платон.

— Я просто смотрю, — он не двинулся с места. — Ты красивая, тётя Марина. Даже очень.

— Это неуважение.

— К кому?

— К твоей матери. Ко мне. К себе, в конце концов.

Он сделал шаг. И остановился в полуметре. Я чувствовала запах