Жестокий спор - Мария Владимирова Страница 18

— Подожди! — успеваю, прежде, чем она отвернётся. Не дышит, стоит, глаза опустив, — Как живёшь?

— Хорошо, — глубоко вдыхает носом, тяжело ей ответ даётся, чувствую.

— А я вот хуёво без тебя!

— Смешно, — говорит равнодушно.

— Оборжаться, прям!

Стоим на дороге, ей, чтобы к дому попасть, обойти меня надо, не решается. Мне обнять ее хочется, напитаться ею, надышаться, но подойти боюсь, она словно блок невидимый выставила.

— Дай пройти, Артем!

— Ты в институт поступила?

— Дай пройти! — сбегает на тропку к домам.

Снова преграждаю ей путь, здесь еще уже.

— Мне плохо без тебя, слышишь? — смотрю прямо в глаза ей, — Прости меня!

— Как твоя сборная? — ядовито цедит сквозь зубы.

— Похуй на сборную, прости меня.

Вижу, как реветь начинает, трясётся вся. Делаю шаг к ней навстречу, она шаг от меня.

— Не подходи! Не хочу! — выкрикивает сквозь слёзы.

— Настя, ну дурак был! Головой не думал! Прости!

— Как будто ты сейчас думаешь, Артем! Ты думал, мне каково? У меня за спиной весь посёлок шепчется! В красках смакуют, додумывают!

— Кто? — зверею моментально, — Я быстро рты заткну! Кто, Настя!

— Да все, с кем ты подробностями делился! Кому рассказал, о том, что в машине произошло!

— Никто не знает, это только между нами!

— Зачем, Артем? Отца испугался моего или еще цели какие преследуешь?

— Настя, про машину и правда никто не знает!

— Не ври, Абрамов! Знают и многие! Ты спрашиваешь, как я себя чувствую? Прокажённой, самой от себя противно! В зеркало смотреть на себя не могу!

— Прости меня! — делаю ещё несколько быстрых шагов к ней, не успевает сориентироваться, теряется, я, воспользовавшись моментом, прижимаю ее к себе, — Настя, я дурак, да. Накажи меня, не знаю, срок испытательный дай, только будь рядом.

Она отталкивает, аккуратно, так, чтобы не навредить, но с силой, отталкивает и бегом бежит домой.

— Не спрячешься, Настя! — кричу ей вдогонку.

— А ей и не надо! — раздаётся рядом голос Брусыча.

Глава 15

Сидим с Серёней под забором, пьяные в хлам. Пьем прямо из горла, на закуску семечки. Дождь лупит по нам, не щадя, и мы оба насквозь сырые.

— Ты не простынешь? — указывая на мое плечо, заботливо интересуется друг.

— Нет, родная! — отвечаю, в очередной раз прыснув от смеха, — Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда ты со мной!

Ржем оба.

У Серёни трагедия-Маринка приехала, одна из Настиных подруг, он ее несколько лет обхаживает, а она ему приглашение на свадьбу.

— А может забить, а? — мямлит опять Сереня, — Баб что ли мало!

Баб много, но Настя одна. Брусычу проще, а у меня забить не получится. Жить дальше можно, в конце концов как-то расстаются люди и живут, но вот представить, как она будет жить. Представить рядом с ней другого парня, как за руки держаться, как улыбаться она ему будет, как он ее целовать…

Такой как она рядом нужен надёжный, крепкий, чтоб как за каменной стеной за спиной его была, чтоб чувствовала и уверена была, в любой ситуации он на ее стороне, иначе сломается. Не сама, нет, сломает тот, кто не оценит, не защитит, тот, кто предаст.

Я предал и не защитил, сломал. Не действиями, не оскорблениями, нет, сломал тем, что струсил и не признался вовремя.

Хочется курить дико и творить дичь, но я и так натворил ее херову тучу.

Закрываю глаза вижу карусель из ярких светлых вспышек, меня словно в воронку затягивает, мутит.

— Э-э-э, с тебя хватит! — замечая мое состояние, вырывает бутылку Сереня.

— Че жалко? — тяну обратно, заливаясь спиртным снова.

— Друг как никак! — хмыкает Сереня, пьянь сентиментальная.

— Урод, трус! Вот кто твой друг!

— Нахуй иди, а! Задолбал уже! — цедит сквозь зубы Брусыч, вытаскивая откуда-то сигареты.

Затяжка, вторая, мутит еще сильнее, а легче не становится. Тошнота подкатывает все сильнее. Перебрал лихо! Пытаюсь подняться.

— Че ты как девка, Темыч! Пошли к ней, поговорим, я скажу, что все это дичь.

— Говорил уже, не верит. — снова плюхаюсь на задницу, с одной рукой, оказывается, вообще не удобно.

— Может мне поверит.

— Бля, вот ты дебил, Сереня, надо, чтобы мне верила!

Снова пытаюсь встать, опираясь на друга, получается.

— Ну а ты себя на ее место поставь, — не унимается он.

— А ты че в адвокаты заделался? — скалюсь, потому что задолбался, и детский сад этот тоже задолбал! Не привык я бегать за юбкой.

— Завтра протрезвеешь, по- другому запоёшь! — не унимается друг.

— Да иди ты! — толкнув его в сторону, пытаюсь самостоятельно двигаться.

Не помню дальше ни хрена. Чувствую, как кто-то просунув голову мне под руку, ведет, как сигареты, кто-то дает, прикуривает мне, не вижу кто, плывёт все.

Наконец голова моя касается подушки, с ног кто-то снимает обувь, потом штаны стягивает, снова сажает, помогает снять футболку. К головокружению и периодически подступающей тошноте, добавляется сильнейший озноб.

Чувствую, как одеялом меня закрывают, мягкое, но в то же время теплое, обволакивает, расслабляет, помогает провалиться в тёмную бездну и отключиться.

Прихожу в себя утром, с жуткой головной болью и диким сушняком. Еле разлепляю глаза, мысленно стону.

Я в Галькиной комнате, в ее кровати, голый с@ка, абсолютно голый. Рядом на табуретке, стоит стакан с водой и таблетка, не знаю, что за лекарство, но все равно заглатываю, прежде, чем присосаться к воде.

— Очухался, — усмехаясь, говорит Сорокина, когда в комнату заглядывает, — Иди, я тебе бэпэшек запарила, полегчает, если поешь.

— Как я здесь оказался? — оторвавшись от стакана рычу.

— Шёл, шёл и пришёл! — пожимает плечами и уходит. Поднимаюсь, ищу одежду, а ее нет, замотавшись пледом, следую в кухню.

Галька возится у плиты, будто все нормально.

— Одежда где?

— Сохнет. Да ты ешь давай, легче будет.

От запахов сводит желудок, вроде и не полезет в меня еда, а все равно тянусь за ложкой.

— М-м-м, — закатываю глаза, когда первая партия бульона оказывается у меня внутри, — Спасибо.

— Ешь, мне только в радость, — довольно улыбаясь, усаживается рядом, — Я скучала.

— Галь не начинай, а.

— Как знаешь, — встает из-за стола. Ведёт себя дальше равнодушно, обыденно.

Доедаю, правда легчает, благодарю и иду во двор за одеждой. Черт! Все висит у передних ворот, можно сказать, что на улице.

— Специально, да? — рычу на подошедшую Гальку.

— Что специально? — недоумевает.

— Ты бы еще транспарант вывесила с надписью "Абрамов у меня ночует".

— Так это бабушка вешала, не я, да и вообще, чего кипятишься, кому какое дело, чьи вещи висят.

Знает, гадина, дело есть. Здесь всем и всегда есть