Горячий сын моей подруги - Рэй Харт Страница 17

Я ступила на песок и сразу увидела его.

Он стоял у кромки воды. Босиком. В серых штанах — тех самых, что я так страстно спускала с его бёдер в первую ночь. Руки в карманах. Голый торс — лунный свет подчёркивал каждую мышцу, каждую линию. Он смотрел на море, на горизонт, за которым скрывалась луна.

Он тоже не планировал эту встречу. Я знала. Чувствовала по тому, как он стоял — не ждал, не вслушивался в шаги, не оборачивался на каждый звук. Он просто был здесь. Потому что не мог спать. Потому что дом душил его, так же как и меня. Потому что запах меня остался в его постели — так же, как его запах остался в моей.

Я могла развернуться. Уйти. Сделать вид, что не заметила его силуэт, который знала лучше собственного отражения. Могла сохранить эту последнюю ночь для себя — пустую, холодную, безопасную.

Но ноги не слушались меня.

Песок хрустел под босыми ступнями. Я сделала шаг. Второй. Третий. Он обернулся — не резко, не испуганно. Плавно, будто знал, что я здесь. Будто чувствовал меня своей широкой спиной.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. Голос — низкий, такой родной.

— Я не собиралась с тобой встречаться, — ответила я. — Я гуляла. Это вышло случайно.

Он усмехнулся. Один уголок губ дёрнулся вверх. Но глаза не улыбались.

— Врушка.

Привычное «врушка». Без прошлого тепла. Без улыбки. Просто слово, которое повисло между нами, как приговор.

Я остановилась в трёх метрах. Не подходила ближе. Я его боялась. Нет, я боялась себя.

— Тебе не нужно было выходить из дома, — сказала я, глядя куда-то мимо него — на воду, на луну, на что угодно, только не на его лицо. — Твоя мама может проснуться.

— Мама спит. Ей всё равно, где я.

— Не всё равно.

Он замолчал. И не смотрел на меня.

— Ты права, — сказал он наконец. — Не всё равно. Ей не всё равно. И мне не всё равно.

Тишина. Только море плещет.

— Марина. Мы заигрались.

Он произнёс это первый.

«Он».

Девятнадцатилетний мальчишка, который неделю назад не знал, как правильно целоваться. Он сказал то, что я боялась сказать себе все эти дни. Он назвал вещи своими именами.

— Заигрались, — повторила я. Тихий выдох, который стоил мне целого состояния.

— Ты уезжаешь завтра, — сказал он. Голос ровный, спокойный — таким голосом говорят о погоде или о пробках на дорогах. — Я остаюсь. И мы оба будем делать вид, что ничего не было. Или что это было просто…

Он не договорил. Замялся. Сглотнул. Я видела, как дёрнулась его шея.

— Просто секс, — закончила я. Горько.

— Не просто, — поправил он. Быстро, резко, как от удара. — Не просто, Марин. Ты это знаешь. Но, и не будущее. Не то, ради чего стоит рушить наши жизни. Не то, что можно объяснить. Она не поймёт.

«Она» — это Лариса, его мать. Мы оба знали.

Я смотрела на него. В этот момент он казался старше меня. Мудрее. Трезвее. Он смотрел на ситуацию не сердцем, а головой. И это причиняло мне боль. Острую, как порез стеклом. Как осколок в груди, который останется там навсегда.

— Ты вырос, Платон, — сказала я.

— Ты меня всему научила.

— Не только этому.

— Я знаю. — Он помолчал. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что я чувствую. Но мы оба знаем, чем это кончится, если продолжим.

— Чем же?

Я знала чем, просто хотела услышать это из его уст.

— Ты потеряешь подругу. Я — мать. А мы — друг друга. Не как сейчас — тайно, сладко. А открыто. Со скандалами. Со слезами. У тебя будет выбор — она или я. Ты не захочешь делать этот выбор. И я не заставлю.

Он говорил ровно. Как будто репетировал эту речь весь день. Может, так и было. Может, он не спал прошлую ночь. Может, он тоже ворочался в постели, подбирал слова для последнего разговора.

— Как ты смог так быстро повзрослеть? — спросила я. Я искренне удивилась.

— Ты думаешь, только старые люди умеют думать головой?

— Я не старая.

Он посмотрел на меня. Впервые за этот разговор — прямо. В глаза. Я почувствовала этот взгляд кожей, позвоночником, каждой своей клеткой.

— Нет, — сказал он. — Ты не старая. Ты — самая красивая женщина, которую я видел. И которую я, наверное, когда-либо увижу.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что это делает мне только больнее.

Он кивнул. Сел на песок. Я села рядом. Не рядом — в метре. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать его дыхание. Достаточно далеко, чтобы не попытаться коснуться.

— Мне хочется броситься тебе на шею, — сказала я, глядя на море. — Сказать, что я… — я запнулась. Слова застряли в горле. — Нет. Не скажу.

— Я и так знаю.

— Откуда?

— Вижу. — Он повернул голову, посмотрел на меня сбоку. — Чувствую. Так же, как ты видишь и чувствуешь меня. Мы не научились врать друг другу. Ни ты, ни я.

Это было правдой. Я пыталась врать себе каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту, когда не чувствовала его рук на своём теле. Не получалось.

— Ты не сможешь остаться, — сказал он. — У тебя работа. Жизнь. Москва. Я понимаю.

Не «я принимаю». «Я понимаю». Разница огромная.

— А ты не сможешь поехать, — ответила я. — У тебя учеба. Экзамены. Родители. Твоя жизнь здесь.

— Да, — кивнул он. — Моя жизнь здесь.

Мы замолчали. Очень надолго. Волны шуршали галькой, перекатывали камни, набегали на песок и отступали. Луна плыла по небу, закрывая звёзды своим холодным светом.

— Я не смогу завтра тебя проводить, — сказал он глухо. Как сквозь закрытую дверь.

— Почему?

— Если увижу, как ты уезжаешь. Я не смогу стоять на крыльце и махать рукой. Не смогу смотреть, как твоё такси сворачивает за угол. Я поеду за тобой в аэропорт, куплю билет на этот же рейс и улечу с тобой. И всё, что мы сейчас наговорили — про «нельзя», «не получится», «это не будущее» — пойдёт к черту. За одну секунду.

Он говорил быстро, сбивчиво, как будто боялся, что не успеет высказать всё до того, как я встану и уйду.

Я слушала. А в груди становилось: тесно, жарко, больно.

— Это правильно, — сказала я. — Так даже лучше. Легче.

— Легче, — повторил он. Как эхо. Как моё неожиданное проклятие.

Мы сидели на песке. Он — слева. Я — справа.