Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт Страница 15

Клим кивает и смотрит на меня долго, изучающе, а потом делает шаг ко мне, сокращая дистанцию. Его рука медленно поднимается, словно он хочет убрать с моей щеки несуществующую пылинку.

— Света… — тихо, интимно.

Внутри меня что-то замирает в ожидании удара, потому что сейчас, прямо сейчас он скажет...

— ИШЬ, ВОРКУЮТ ГОЛУБКИ! НЕ ИНАЧЕ, ГРОЗА НА ПОЛЬЗУ ПОШЛА! — голова бабы Зины, увенчанная цветастым платком, материализуется над забором. Её острый взгляд сверлит нас насквозь.

Рука Клима замирает в воздухе и неловко опускается. Он делает шаг назад. Я же краснею так, что, кажется, сейчас закиплю и испарюсь.

— Здрасьте, Зинаида Павловна, — бормочет Клим, хватая ящик с инструментами. — Я это… Светлане бойлер чинил. Всё, пойду я. Дела.

И он уходит быстрым шагом, не оборачиваясь.

Баба Зина провожает его взглядом, потом переводит его на меня. В её глазах — смесь ехидства, любопытства и чего-то похожего на одобрение.

— Ну-ну. Бойлер, значит. И как, починил? Душу твою девичью растревоженную?

Закрываю лицо руками, не зная, смеяться мне или плакать. Кажется, моя репутация в Нижних Закоулках только что получила статус «всё сложно».

Глава 10. Глазами варвара

КЛИМ

Разворачиваюсь молча и спиной чувствую два взгляда: один ехидный и всезнающий, как рентген, от Зинаиды Павловны, второй растерянный, испуганный, её, и этот второй жжёт сильнее крапивы, впиваясь под лопатки.

Направляю стопы к своему трактору, который так и остался стоять у её забора, и каждый шаг по вязкой, чавкающей грязи похож на попытку вырваться из липкой паутины. В ушах до сих пор звучит её писклявое «апчхи» и победный клич бабы Зины о голубках, тоже мне, ещё бы семечками покормила для полного комплекта, а я стоял, как нашкодивший школьник, которого застукали за курением за гаражами.

Идиот. А деду Захару зачем околесицу начал нести? Надо было прямо сказать: «Да, Матвеич, совершенно верно. Ночевали. Какие-то проблемы?». И посмотреть, как у него кепка-аэродром на затылок съедет от такой наглости. Но нет, я что-то пролепетал и сбежал, как последний пацан, которого застукали с девчонкой в сарае.

Запрыгиваю в кабину, где меня встречает привычный запах солярки от Михалыча. Мысли в голове мечутся, как перепуганное стадо, возвращая меня к ночи на сеновале, когда она прижималась ко мне тёплая, пахнущая дождём и чем-то сладким. Всю ночь пролежал, как на иголках, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкое доверие, слушая, как она дышит, пока кожа на руке хранила тепло её щеки. А когда под утро она во сне устроила голову у меня на груди, решил, что сердце сейчас выпрыгнет и ускачет в поля, оставив меня пустым и счастливым одновременно.

И этот поцелуй. Я не должен был этого делать, не имел никакого права, но когда она рассказывала про свой интернет-позор, во мне вскипело что-то первобытное, и захотелось найти их всех и объяснить на простом, понятном языке, что так с женщинами не поступают. А потом я посмотрел на неё, растрёпанную, с блестящими от слёз глазами цвета грозового неба, и плотину прорвало окончательно.

Я агроном. Я знаю про засуху и эрозию почвы. Но никто не учил меня, что делать с эрозией здравого смысла, которая начинается, когда городская девчонка смотрит на тебя так, будто ты единственный в её рушащемся мире.

Поворачиваю ключ, и Михалыч отзывается с натужным кашлем, а потом взрывается знакомым рокотом. Включаю передачу, трактор трогается и оставляет за собой глубокие колеи в размокшей земле. В зеркале заднего вида её фигурка на крыльце становится всё меньше, словно рыжий воробей, который свалился мне на голову и теперь вьёт гнездо прямо в черепной коробке, выкидывая оттуда остатки здравого смысла.

Доезжаю до своего двора. Зорька, моя корова, лениво жуёт жвачку и смотрит на меня своими огромными, печальными глазами, будто спрашивая: «Ну что, хозяин, навоевался?».

Механически беру ведро и доильный аппарат, погружаясь в привычные движения, которые тело выполняет само собой. Струйки парного молока со звоном бьют о дно ведра, а я смотрю на свои руки, грубые и в мозолях, с въевшейся грязью под ногтями. Всего несколько часов назад те же самые пальцы касались её мягкой кожи, убирали прядь рыжих волос с её разгорячённого лица, и этот контраст бьёт наотмашь, словно кнутом по сердцу.

Молоко процежено, и я беру стеклянный кувшин с отбитым носиком, мамин ещё, наполняю его доверху. Единственное, что я умею делать по-настоящему: не говорить красивые слова, а просто принести что-то настоящее, тёплое, от себя. Пусть кувшин станет моим ответом на её растерянный утренний взгляд.

Иду к выходу, ноги сами несут меня обратно к её дому. В руке кувшин с молоком, словно знамя перемирия или капитуляции. Чёрт его разберёт, что из них.

И тут визг тормозов режет утреннюю тишину. Из-за поворота, разбрасывая комья грязи, вылетает блестящий чёрный BMW на московских номерах. Машина, которая стоит больше, чем вся моя ферма. Она тормозит ровно у её дома. Следом, едва не врезавшись, останавливается брендированный фургончик какого-то телеканала.

Вот он, её настоящий мир, который приехал за ней, шумный, наглый, фальшивый. А я стою посреди дороги, как истукан, в резиновых сапогах и с кувшином парного молока в руке. Хочется смеяться или выть одновременно: кому нужно моё молоко, когда ей привезли авокадо-смузи?

Двери распахиваются, и на пороге появляется целая делегация: парни в модных куртках, девица на каблуках. Они брезгливо оглядываются по сторонам, словно марсиане, случайно забредшие в курятник.

Она выходит на крыльцо и замирает на месте.

— Света! Мы тебя нашли! — кричит один из них. — #ПышнаяСвета в глуши! Бомба!

— Светик, мы тебя нашли! Мы так волновались! — верещит девица на каблуках. — Я привезла тебе смузи!

Молча разворачиваюсь. Внутри всё горит холодным огнём. Ощущение, что меня, дурака деревенского, обвели вокруг пальца. Она просто пережидала здесь бурю. А теперь за ней приехали. И она уедет.

К чёрту!

Моя цель — дровяник. Сюда я прихожу, когда нужно выбить дурь из головы. Выбираю самый тяжёлый колун. Он идеально ложится в ладонь.

Ставлю на колоду первое попавшееся полено, кривое и сучковатое, такое же, как мои мысли. Замахиваюсь и на выдохе опускаю топор.

ХРЯСЬ!

Лезвие с сочным звуком входит в дерево, и полено разлетается пополам. Мысли вертятся вокруг блестящего BMW, который так и стоит перед глазами. Беру следующее полено из кучи и ставлю на чурбак.

ХРЯСЬ!

За каблуки в деревенской грязи.

ХРЯСЬ!

За их фальшивые улыбки и смузи с авокадо.

Вхожу в ритм, и каждый