Не своя кровь - Лионель Страница 15

Когда мы в очередной раз поехали к Арсению, Матвей за рулём своей неброской теперь машины, а Алиска на заднем сиденье договаривала новую мелодию, я подумала, как странно устроена жизнь. Мы ехали по той же дороге, что и пять лет назад, когда я бежала от него в ужасе. Теперь я ехала рядом, и наша дочь на заднем сиденье напевала песню, которую сочинил его брат. Брат, которого он когда-то сломал, а теперь помогал собрать воедино.

Мы не были семьёй в классическом понимании. Слишком много ран, слишком много призраков между нами. Но мы были чем-то другим. Сообществом выживших. Людей, которые нашли друг друга среди обломков прошлого и медленно, осторожно, строили из них что-то новое. Не идеальное. Но своё.

А особняк на холме, тот самый, что когда-то отбрасывал на нас свою чёрную тень, вскоре должен был перейти в руки новых владельцев. И, возможно, в его стенах наконец-то поселятся не призраки, а просто люди. А мы будем жить здесь, в нашей шумной, неуютной, живой квартире, слушая, как Алиска учится играть на пианино, и зная, что самое страшное уже позади. Впереди была только жизнь. Со всеми её несовершенствами, шумом и невероятной, хрупкой красотой.

Глава 11

Уик-энд, о котором Матвей сообщил с редкой для него ноткой смущения, звучал как деловая поездка: «У меня есть объект за городом. Лес, озеро. Условия приемлемые. Если хотите… сменить обстановку». Но в глазах у него читалось что-то большее — не предложение, а просьба.

Объект оказался не «приемлемым», а волшебным. Не огромный помпезный особняк, а уютный, похожий на сказочный теремок, сруб из тёмного лакированного бревна, стоявший на самом берегу зеркального озера. Вокруг — вековой лес, пахнущий хвоей и мхом. Никаких слуг, только сторож, который передал ключи и удалился. Полная тишина, нарушаемая только шелестом листьев и криком птиц.

Алиска пришла в полный восторг. Она носилась по берегу, кричала «эхо!», забралась на старый деревянный пирс и с восторгом смотрела на своё отражение в воде. Матвей наблюдал за ней, и на его лице было странное, непривычное выражение — не контроль, а… удовлетворение. Как у создателя, который наконец-то видит, что его творение работает так, как задумано.

Первый день прошёл в простых радостях. Матвей, к моему удивлению, оказался умелым рыбаком. Не в стиле дорогого экипированного сафари, а по-деревенски: сам срезал удочки, насадил на крючок хлеб. Алиска, затаив дыхание, сидела рядом, и когда он вытащил первую, невзрачную плотвичку, её восторгу не было предела. Он показал ей, как правильно снять рыбу с крючка и отпустить обратно. «Она ещё подрастёт», — серьёзно пояснил он.

Вечером мы жарили на костре купленные в деревне сосиски и картошку. Матвей, в простом тёмном свитере и брюках, с лёгкостью управлялся с костром, поправлял палочки, следил, чтобы Алиска не обожглась. Он был здесь другим. Более медленным. Более… земным.

На следующий день он привёл нас на небольшую конюшню, скрытую в глубине леса. Две лошади — спокойная, добродушная кобыла для Алиски и статный гнедой жеребец для него. Он помог Алиске сесть в седло, поправил стремена, показал, как держаться. Его движения с лошадью были уверенными, почти нежными.

— Ты умеешь? — с удивлением спросила я.

— В детстве. С братом, — коротко ответил он, и в его глазах мелькнула тень. Но не боли. Скорее, памяти. — Это учит балансу. И взаимопониманию с тем, кто сильнее тебя.

Мы ехали по лесной тропе. Алиска, сначала напряжённая, постепенно расслаблялась и начала смеяться. Матвей ехал рядом, изредка что-то подсказывая. Я шла следом, и сердце моё сжималось от странной, щемящей нежности к этой картине: мой ребёнок и этот невероятно сложный, сломанный и заново собирающий себя человек, нашедшие общий язык в ритме копыт по лесной подстилке.

Последний вечер. Алиска, уставшая от воздуха и впечатлений, уснула рано, прямо у камина, завернувшись в плед. Матвей осторожно отнёс её наверх, в маленькую комнатку под самой крышей.

Мы остались вдвоем на веранде, глядя на озеро, в котором тонули последние отсветы заката. Тишина была тёплой, наполненной стрекотом цикад.

— Спасибо, — сказала я первая. — Ей здесь очень понравилось. И мне.

— Хорошо, — кивнул он. Потом, после паузы: — Я купил это место. Недавно. Первое, что купил… для себя. Не как актив. Просто место.

Это было признанием огромной важности.

— Почему?

Он долго молчал, глядя на воду.

— Потому что здесь нет прошлого. Только лес, вода, небо. Здесь можно начать с чистого листа. Или… попробовать.

Он повернулся ко мне. В свете фонаря, висевшего над верандой, его лицо казалось менее резким, более уязвимым.

— Анжелика. Я знаю, что я… не лучший вариант. Я знаю, что причинил тебе боль, которой не искупить. Я знаю, что я не умею говорить о чувствах, путаюсь в простых вещах, и что рядом со мной — сложно.

Он говорил медленно, подбирая слова, как будто каждый раз заглядывая в невидимый, выброшенный им блокнот с правилами, но теперь полагаясь только на себя.

— Но я также знаю, что когда я с вами двумя… я чувствую не то, что должен. Не ответственность. Не долг. Я чувствую… покой. И страх. Одновременно. Покой — потому что это единственное место, где я могу не быть Вороновым. А страх — потому что я могу всё это разрушить. Своей неуклюжестью. Своим прошлым.

Он сделал шаг ко мне.

— Алиса говорила со мной. О том, что она хочет. О том, что она… видит. И она права. Я не хочу быть просто «дядей», который приходит в гости. Я хочу быть… там. Всегда. Хочу чинить краны, слушать её первые мелодии, защищать её от мальчишек, которые говорят глупости. Хочу… — он запнулся, и голос его на мгновение сорвался, — хочу, чтобы у неё был отец. Настоящий. Пусть и самый неумелый на свете.

Я слушала, и каждый его слова падал мне в душу, растапливая лёд, который копился годами. Я видела, как он старается. Видела, как светятся глаза Алиски, когда он рядом. Чувствовала эту новую, хрупкую теплоту между нами.

И именно поэтому мой ответ вырвался с такой болью:

— Матвей, я знаю. Я всё вижу. И я… верю тебе. Верю, что ты изменился. Верю, что ты её любишь. И что, возможно, даже испытываешь что-то ко мне. Но…

Я увидела, как тень пробежала по его лицу. Он замер, готовый к удару.

— Но я не готова. Я не готова ещё раз войти в