Алана Инош - Дочери Лалады. (Книга 2). В ожидании зимы Страница 103

– Ну-ка, давай повторим буквы. Посмотрим, запомнил ли ты что-нибудь или всё выветрилось у тебя из головы.

Прочесть прощальное письмо Нежаны, а точнее, как бы услышать её голос, проговаривающий написанное, Цветанке когда-то помогло матушкино ожерелье, но сейчас его не было.

– Что тут написано? – спросила Нежана.

Цветанка нахмурилась, вглядываясь в закорючки на берёсте. Как читалась каждая из них, она точно не помнила, но смутно знакомый образ постучался из озарённого солнечными зайчиками прошлого…

– Заяц?

– Правильно, – удивлённо и обрадованно улыбнулась Нежана. – Надо же, помнишь, что мы с тобой учили!

Воровка-оборотень не стала упоминать, что грамотой с нею занималась ещё и Дарёна, не слишком, впрочем, преуспев: науки, требуя усидчивости и терпения, плохо давались порывистой и ветреной Цветанке. Взяв у Нежаны иголку, она неуклюже нацарапала перед словом «Заяц» цветок, похожий на ромашку. Получилось коряво: когти мешали ловко держать иглу. Нежана задумчиво скрыла взгляд под ресницами, от чего на щёки ей упали пушистые тени.

– «Цвезаяц», – усмехнулась она. – Дай-ка…

И она написала новое слово, более длинное. Сердце воровки ёкнуло: кажется, она догадывалась, что это… И не ошиблась.

– Цве-тан-ка, – прочла Нежана, водя иглой.

Игольное острие, блестя, прикалывало к памяти воровки звукообразы букв. Они робкими гостями входили к ней в голову, нерешительно переступая с ноги на ногу и пока не решаясь располагаться там как дома: для этого требовалось время и новые уговоры-повторы. А Цветанка осторожно дышала возле уха Нежаны, не решаясь поцеловать его клыкастым ртом. Та, словно чувствуя её колебание, повернула лицо и потёрлась носом о её нос.

Третья встреча с серебристой волчицей была озарена призрачно-голубым светом луны – волчьего солнца. От охоты Цветанку отвлёк вой: это Серебрица, взобравшись на пригорок и задрав морду к светилу, окутанному мутной дымкой, самозабвенно пела. Нежана боялась волчьего воя по ночам, и Цветанке хотелось оборвать эту песню.

«Что за Калинов мост такой, а? Где он находится, ты не знаешь?» – спросила она первое, что пришло в голову. Это название всплыло из допроса: княгиня Лесияра очень этим интересовалась.

Ей показалось, будто это весь пригорок встал на дыбы белоснежным зверем, а может, среди ночного покоя вдруг поднялся буран. Странно: у бурана были холодные зелёные глаза-щёлочки, пристальные и острые.

«Зачем спрашиваешь? – прошипела серебристая буря. – Тебе всё равно не пройти туда! А если и пройдёшь, то оставишь там свой разум и погибнешь… Все твои страхи и беды, всё, что когда-то ранило тебя, что не было тобой решено, всё, в чём ты запуталась и натворила глупостей – всё восстанет против тебя! Кто твой злейший враг, помнишь?»

«Я сама», – вырвался у Цветанки невольный ответ, вбитый ей Серебрицей.

Зеленоглазая буря улеглась и превратилась в волчицу. Цветанка поёжилась от холодка, пробежавшего по спине: она не ожидала, что этот вопрос так взбудоражит Серебрицу.

«Калинов мост – это вход в Навь, нижний мир, созданный Марушей, – уже спокойнее и глуше ответила пепельная волчица. – Она не смогла ужиться в одном мире с сестрой Лаладой – в мире, завещанном им их отцом, уснувшим богом Родом, и создала свой. В Нави живут ночные псы – оборотни из нижнего мира. А мы с тобой – верхние, дневные, из тех, кто живёт здесь, в Яви. Всё началось, когда князь Орелец заключил сделку с Марушей и попросил вернуть его умершую жену к жизни. Ему вернули женщину, с виду как две капли воды похожую на его жену, но это была не она, а её двойник-оборотень. От неё произошли дневные псы и расселились по земле. Дневные и ночные псы – собратья, но живут отдельно. Наши нижние сородичи не очень-то любят пускать к себе гостей, и Калинов мост окружён стеной тысячелетнего морока, который не позволяет пробраться к входу в Навь. Иногда морок ослабевает и даже падает, но на очень короткое время и очень редко, и заранее угадать, когда это случится, нельзя».

Серебрица умолкла, словно мыслеречь отняла у неё все силы, а Цветанку по мере её рассказа охватывала ледяная дрожь, начинавшаяся где-то в кишках. Многого же она не знала! Её вдруг осенило: припадки Серебрицы, её странные «выбросы из тела» – кажется, всё это начало обретать смысл и складываться в ясную картинку…

«Ты пробралась к Калинову мосту?» – не мыслеречью, а, пожалуй, мыслешёпотом спросила Цветанка, заворожённая зловещей печалью, чёрным призраком стоявшей у Серебрицы за плечами.

Глаза пепельной волчицы ожили, замерцав зимне-колкими искорками, и в них отразилась тень прежнего безумия.

«Да, я прошла туда, но вернулась обратно не вся. Клочки моей души и моего разума остались там… Я калека. Не телесно, а в другом смысле… Потому и не ужилась в стае. Я соврала тебе, сказав, что родилась такой. Вошла я туда обыкновенной, такой же, как ты, а вот вышла… через десять лет, седая. И болезнь эта, требующая подпитываться чужими силами, появилась у меня тоже после этого».

«Где? Где он, этот проклятый мост?» – вскочила Цветанка, задрав хвост и вытаращив глаза.

Ядовито-зелёная сумасшедшинка зажглась в зрачках Серебрицы:

«Ты думаешь, я скажу тебе? Приструни своё глупое любопытство – целее будешь, а иначе в Яви станет одним оборотнем-калекой больше… Или, что вероятнее, одним живым оборотнем меньше».

«А в самой Нави ты была? – не унималась воровка-оборотень. – Помнится, во время того припадка ты обмолвилась, будто Навь умирает… Я тогда подумала, что это бред, а теперь…»

«Хватит, – жёстко отрезала Серебрица. – Я больше ничего не скажу тебе».

Снова взбив вихрь, обдавший морду Цветанки облаком холодных снежинок и ослепивший её на несколько мгновений, серебристая волчица умчалась.

– Скоро весна…

Кутаясь в шубу, Нежана шагнула за порог лесной избушки. Опять полетели «белые мухи» – крупные хлопья снега, роившиеся, как туча насекомых. В воздухе уже звенела сладкая тоска, зовущая в небо – дух весны, а на смену щиплющему щёки морозу пришла густая, зябкая влажность. Снег на еловых лапах стал волглым, клоня их ещё больше книзу, а на зимней перине на земле намёрзла крепкая корочка – наст. По нему можно было ступать, не проваливаясь, особенно по утрам, когда подмораживало.

– Да, скоро весна.

Нежана попробовала ногой хрусткий наст: он держал хорошо, продавливался совсем чуть-чуть. Осторожно шагая, она вдыхала тонкий вешний дурман, пробирающую до сердца прохладу, которая обязательно должна была обернуться теплом.