Джинн Калогридис - Дьявольская Королева Страница 95

— Ваше величество, — произнес он, — ваша персона слишком нам дорога, а гугеноты уже показали свое желание захватить вас. Не берите с нас налоги; нам понадобится по меньшей мере еще десять тысяч человек, чтобы защитить вас как положено.

Даже Карлу трудно было спорить с такой логикой. Мы остались в Лувре. Никогда еще я не была так благодарна толстым стенам и железным воротам дворца. Я поднялась на крышу и взглянула на северо-восток, хотя здания заслоняли мне обзор и увидеть бой было невозможно. Эдуард, несмотря на раненое плечо, вскоре меня нашел, и мы вместе наблюдали за грозовыми облаками, которые холодный ветер нес над нашими головами.

Армии сошлись в три часа дня. Конде удалось собрать десять тысяч человек против наших шестнадцати. Наша победа казалась неизбежной. Через час разведчики сообщили, что среди повстанцев имеются большие потери. Спустя еще час выяснилось, что и мы пострадали не меньше. Мое настроение темнело вместе с тучами, которые совсем заслонили солнце.

Третий час принес холодный дождь, и гонец промок до нитки.

— Коннетабль Монморанси у западных ворот!

Я нахмурилась: неужели дела наши так плохи, что Монморанси бросил свои войска? Я поспешила вниз, к воротам. Там увидела изможденного всадника, который приволок носилки.

К носилкам был привязан Монморанси. Одеяло под ним пропиталось кровью, хотя раны я не заметила. Шлема на голове не было, седые волосы прилипли к черепу. Дождь немилосердно хлестал по лицу старика, и я наклонилась, загораживая его от ливня.

— Монморанси, — сказала я и положила ладонь ему на руку. — Дорогой коннетабль.

Его веки затрепетали.

— Madame la Reine, — прохрипел он. — Я вас подвел.

— Нет, коннетабль, разве вы не слышали? — Я постаралась улыбнуться. — Наши войска одержали верх. Вы победили врага; вы спасли Францию.

— Это правда? — прошептал он.

— Да, — отозвалась я. — Да!

Старик протяжно вздохнул и закрыл глаза. Эдуард, последовавший за мной, уже звал доктора Паре. Я взяла Монморанси за руку, а люди перенесли носилки во дворец и уложили коннетабля в мою кровать.

Он умер на следующий день, не приходя в сознание. Я велела похоронить его подле Генриха, короля, которого он так любил.

ГЛАВА 35

Через четыре дня наша армия вынудила Конде отступить. Повстанцы отошли на юго-запад. Там к ним присоединились войска племянника Монморанси, еретика адмирала Колиньи. Наши разведчики донесли, что гугеноты пополнили свои ряды германскими наемниками.

У нас не осталось другого выхода, кроме как пригласить наемников. Но передо мной стояла еще более серьезная дилемма: после смерти Монморанси освободилась должность главнокомандующего, а ни один из претендентов не внушал мне доверия.

Под конец долгого дня, когда я совещалась с советниками, ко мне обратился Эдуард.

— Назначь главнокомандующим меня, — предложил он.

Я рассмеялась. Сыну было только шестнадцать. Он стоял в алом бархатном дублете с кружевным воротником, с мочек свисали большие жемчужины. Мысль о нем, запачканном на поле боя порохом, казалась забавной.

— Ты с ума сошел, — заявила я.

Он глядел на меня очень серьезно.

— Ты неправа. Посмотри на меня, посмотри на Карла. Мы избалованы и изнежены. Живем в роскоши, в то время как люди страдают от кровопролитий, и мы же еще просим их умереть за нас. Карл, с его дурным характером, вряд ли вызовет к себе народную любовь, а я понапрасну трачу время — фехтую и наряжаюсь как пижон. Я хочу стать достойным человеком, таким, за которого не стыдно бороться. Мне не нужна эта красивая одежда. Я не боюсь сражаться. И эту войну я выиграю для тебя.

— Ты не имеешь боевого опыта, — возразила я. — Ты не можешь повести за собой армию.

— Верно, но если ты дашь мне в помощь опытного человека, я буду его слушать, как отец слушал Монморанси.

— Где я найду такого человека?

— Маршал Таванн, — сразу же ответил сын.

Я вскинула бровь: меня удивил выбор Эдуарда. Таванн, человек безупречной преданности, начал карьеру в роли пажа старого короля Франциска. Он защищал своего хозяина в Павии, даже когда испанское войско окружило их и взяло в плен. Затем Таванн служил Генриху и сыграл важную роль в победе при Кале. Несмотря на свои почти семьдесят лет и слепой глаз, Таванн был все так же умен.

Но мысль о том, что я отправлю обожаемого сына на войну, наполнила меня страхом. Эдуард тотчас прочел мои мысли.

— Сделай меня главнокомандующим, — настаивал он, — и я тебе поклянусь.

— В чем? — уточнила я осторожно.

— Что я не погибну.

Эдуард плюнул на ладонь и протянул мне.

Медленно, неохотно я плюнула на свою ладонь и взяла сына за руку.

Следующие месяцы Эдуард учился искусству войны. В тот день, когда он уезжал на фронт, я храбро улыбнулась и поцеловала его на прощание, но после помчалась в свою комнату и безудержно разрыдалась.

Прошло более года, война была ожесточенной. Письма Эдуарда не могли развеять мой страх. От постоянного напряжения я плохо себя чувствовала.

Утром в понедельник я сидела с кардиналом Лотарингским и другими членами военного совета. Мы обсуждали грядущее сражение: гугеноты собрались под городом Жарнак. Мой сын и маршал Таванн вели за собой десять тысяч человек. Через два дня должен был начаться бой. У меня так сильно болела голова, что трудно было следить за высказываниями советников.

Слушая одну из тирад кардинала, направленную против еретиков-протестантов, я время от времени прикрывала глаза, потому что от света они слезились. В дверях появилась мадам Гонди и сообщила, что испанский посол Алава хочет поговорить со мной наедине. Я не доверяла ни своему зятю Филиппу, ни его послу, а потому ответила, что если Алава желает поговорить, то должен сделать это в присутствии членов совета.

Вскоре в комнату явился Алава, низенький, кругленький мужчина с пальцами-сардельками. Он держал в пухлой руке письмо. Наверное, от дочери Елизаветы, подумала я, прежде чем увидела печальные глаза посла.

— Madame la Reine, прошу прощения, что принес ужасную весть.

Я поднялась и взглянула на письмо, надписанное рукой Филиппа.

— Мне очень жаль, ваше величество, — добавил Алава. — Очень жаль.

Он поведал о том, что Елизавета родила мертвую девочку, после чего у нее началось кровотечение. Моя дочь сделалась совершенно белой и умерла.

Я забыла о членах совета и об испанском после. Видела лишь страшное послание, надписанное на иностранном языке размашистым почерком короля. Я обошла стол и выхватила письмо из руки Алавы, но не открыла, а прижала к жемчужине на моем сердце, словно это была сама Елизавета.