Джинн Калогридис - Алая графиня Страница 94

Как-то весной Катерина в очередной раз неофициально навестила его святейшество. День выдался необычайно холодный. Графиня была бледна, после завтрака ее стошнило, от обеда она отказалась. Мы подозревали, что Катерина снова беременна, хотя было еще слишком рано, чтобы утверждать наверняка. Однако когда она входила в гостиную, расположенную в папских апартаментах, ее веселость и бодрость казались вполне естественными.

Бывший Франческо делла Ровере сидел в кресле с высокой спинкой, напоминавшем трон, дополнительные подушки подпирали его больное тело. Огромные босые ноги сиреневого оттенка, вселяющего тревогу, раздулись до гротеска, лодыжек вовсе не было видно. Ступни покоились на скамеечке с двумя пуховыми подушками, придвинутой к горящему камину, из-за которого в комнате было удушливо-жарко. Его святейшество все равно дрожал, хотя закутался в тяжелую меховую накидку. Он так растолстел, что с кресла были сняты подлокотники, иначе массивное тело, с боков которого свисали жировые складки, не поместилось бы на сиденье. В глазах Папы больше не светился яркий, настойчивый огонек, его сменило тусклое, тревожное ощущение собственного бессилия. Напротив Папы сидел кардинал делла Ровере, который встал, когда мы вошли.

— Катерина, дорогая моя, — слабо проговорил Папа.

Я постоянно сопровождала графиню во время ее визитов в Ватикан, но Сикст считал меня прислугой, а не членом семьи, поэтому никогда не замечал.

Катерина опустилась на колени сбоку от кресла и сказала:

— Ваше святейшество, я даже не надеюсь поцеловать вашу туфлю.

Откуда-то из недр меховой накидки показалась рука Папы с похожими на когти ногтями. Он учтиво протянул Катерине для поцелуя золотое кольцо рыбака.

— Зачем так официально, — вздохнул понтифик. — Почему ты никогда не называешь меня дядей Франческо?

Катерина грациозно поднялась, расцеловала его в пухлые щеки и заявила:

— Я же зову вас отцом, потому что люблю словно родителя, и еще говорю «святой», чтобы показать, как сильно уважаю вас и ценю ваши деяния.

Довольный Сикст заулыбался, красавец кардинал делла Ровере тоже. Он по-родственному обнял Катерину и торжественно поцеловал в обе щеки.

— Могу я остаться? — вежливо поинтересовался он у Папы.

Очевидно, кардинал пришел с дружественным, а не с официальным визитом.

— Конечно, — ответил Сикст. — Я всегда счастлив видеть родных, все равно проклятая подагра не позволяет мне ничем заняться. — Он хмуро поглядел на свои красные ноги с натянутой, блестящей кожей. — Я с удовольствием отрезал бы эти колоды. Они причиняют мне такую боль, что я не могу накрыть их даже тонкой тканью. — Папа поглядел на Катерину и кардинала и нетерпеливо замахал рукой. — Сядьте же! Не надо церемоний, ведь я сижу перед вами с голыми ногами! Присядь и поговори со мной, Катерина.

Делла Ровере придвинул к креслу понтифика еще один стул, графиня села рядом с Папой, а кардинал вернулся на свое место у камина. Я незаметно прислонилась спиной к двери, зная, что предложение не распространяется на меня, и принялась со стороны наблюдать за встречей родственников.

Катерина заговорила, принялась с живостью рассказывать о детях, внуках Сикста. Бьянке уже шесть, очень способная, прекрасно учится. Об Оттавиано она смогла сказать только, что ему пять и он просто копия отца. Четырехлетний Чезаре обожает охотничьих собак матери и любит играть с ними.

Его святейшество с жадностью внимал ее словам, но когда Катерина заговорила о войне с семейством Колонна, о своих надеждах на победу и благополучное возвращение Джироламо, лицо Сикста помрачнело.

— Проклятые Колонна! — прервал он ее, сощурив пожелтевшие глаза. — Они просто гнусные предатели, которые заслуживают полного уничтожения!

Как раз когда понтифик произносил свою гневную ремарку, я заметила, что в дверях стоит очаровательная маленькая девочка. На вид ей было никак не больше пяти, она походила на хорошенькую куклу. Длинные, аккуратно завитые золотистые локоны спускались ей на плечи, она была в чудесном платье из светло-синей парчи. В руках девочка сжимала плетеную корзину, наполненную изумительными бордовыми ирисами, такую большую, что малышка с трудом удерживала ее.

Когда все взгляды устремились на нее, девочка опустилась в грациознейшем реверансе, распрямилась и произнесла тонким трогательным голоском:

— Святой отец, могу я войти? Говорят, вы больны, поэтому я принесла вам цветы.

— Входи, дитя мое! — Сикст восторженно захлопал в ладоши. — Какая прелестная крошка!

Девочка вошла, немного робея, и остановилась у распухших ног Папы. Смеясь от радости, он протянул ей для поцелуя кольцо, до которого она смогла дотянуться, только встав на цыпочки, после чего немедленно отошла назад и опустилась на колени.

— Встань, дитя! Я точно знаю тебя, только запамятовал твое имя.

— Лукреция, — произнес из дверного проема звучный мужской голос, и передо мной возник Родриго Борджа, который с легкой угрозой поглядел сначала на делла Ровере, затем на Катерину. — Прошу прощения, если каким-то образом помешал вам, ваше святейшество, но она так разволновалась, узнав о вашей болезни, что захотела непременно вас навестить.

Руки Борджа покоились на плечах двух мальчиков примерно одного возраста, которые стояли перед ним. Старший был заметно выше и обещал превратиться в очень красивого мужчину. Он держался прямо и смотрел на взрослых с почтением, но без всякого смущения. Второй мальчик был ничем не примечателен, боялся поднять глаза и прятал лицо в складках алого облачения отца. Оба сына унаследовали темные волосы и глаза Родриго.

— Она восхитительна, — сказал Сикст, жестом веля маленькой Лукреции встать.

Я подошла к ней, забрала корзину и поставила цветы на стол рядом с понтификом, где их было видно со всех сторон.

— А это сыновья?

— Джованни, — сказал Борджа и похлопал по плечу застенчивого мальчика. — А это, конечно, старший, Чезаре, ему уже девять. Они тоже переживают из-за вашей болезни.

Джованни так и стоял, пряча лицо, зато Чезаре отвесил безукоризненный поклон и спросил:

— Могу ли я обратиться к вам, ваше святейшество?

Он был развит не по годам, обладал дикцией и интонациями взрослого человека.

Сикст кивнул и улыбнулся.

— Каждое утро и каждый вечер мы молимся о здоровье вашего святейшества. Мне грустно видеть вас в таком состоянии, надеюсь, вы скоро снова будете в добром здравии. Что касается моего брата… простите его. Он робок от рождения, однако вместе с нами желает вам всего самого лучшего.