Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория Страница 9

— Я готова, — тихо сказала и вышла из комнаты.

Под одобрительные кивки Настасьи я прошла по квартире в прихожую. Швейцар распахнул передо мной дверь и помог спуститься по парадной лестнице, а затем посадил в экипаж, дожидавшийся у подъезда. Я села и нервным движением расправила плотную, чуть блестящую юбку на коленях.

Несмотря на то что впереди меня ждал вечер в одном из известнейших салонов Петербурга, думала я совсем о других вещах. О Мише, которому сумасбродный отец, считавшийся в семье царем и богом, воспретил учиться. О тридцати двух девушках, которые хотели записаться на женские курсы, но так и не получили ответ. И о себе — о том, что авантюра с преподаванием оказалась гораздо, гораздо сложнее, чем я могла себе представить. И когда я соглашалась на нее, то не до конца отдавала себе отчет, что стану в одно мгновением предметом всеобщей нелюбви.

Экипаж плавно замедлился, колеса загромыхали по вымощенной булыжником дороге, и особняк князя и княгини Хованских вырос передо мной

Возле подъезда толпились экипажи, лакеи в ливреях помогали дамам спускаться, а мужчины, облаченные в парадные фраки и сюртуки, неспеша поднимались по ступеням, переговариваясь между собой.

Я глубоко вдохнула, прежде чем выйти, и тут же на меня накатило легкое волнение. Я поправила перчатки, перекинула через плечо палантин, и когда лакей открыл передо мной двери, не спеша шагнула внутрь.

Внутри воздух был наполнен гулом голосов, переливами смеха и тихим звоном бокалов. Салон не был похож на бальную залу — здесь не танцевали и не кружились в вихре платьев. Вместо этого гости сидели небольшими группами, собравшись в углах просторной гостиной. Мягкие диваны, удобные кресла, богатые ковры, в камине потрескивал огонь, отражаясь в позолоте стен и хрустале люстр.

В центре зала находился длинный стол, на котором стояли изящные фарфоровые чашки, бокалы с вином, серебряные подносы с угощениями.

Княгиня Хованская собирала здесь политиков, литераторов, ученых, аристократов, заинтересованных в будущих реформах. Она была одной из тех женщин, чье влияние сложно переоценить.

Хотя слухи про нее ходили самые разные. Говорили, что Император дал ее мужу титул светлейшего князя, чтобы вынудить супругов покинуть Москву и обосноваться в Петербурге. Говорили, что княгиня Хованская была «не от мира сего», и именно ее взгляд на проблему женского образования во многом повлиял на Государя-Императора.

Ведь еще пятнадцать лет назад женщины в России могли рассчитывать лишь на среднее образование — его давали женские гимназии или институты благородных девиц. Но многие девушки вовсе не получали систематических знаний, обучаясь дома как придётся, в зависимости от возможностей семьи.

Качество женского образования зачастую было низким. Программы уступали мужским гимназиям, иностранные языки считались дополнительной роскошью, а сложные предметы вроде математики и физики изрядно упрощали, полагая, что девушки не справятся. Нередко по окончании пансионов выпускницы умели лишь красиво одеваться, танцевать и петь.

В мужских гимназиях выдавали аттестат зрелости, а в женских — лишь свидетельство об окончании, в то время как для поступления в университет требовался именно аттестат. Женщинам был закрыт путь на государственную службу, а стать врачом вовсе невозможно: требовался университетский диплом, недоступный для них.

Все это было ужасно несправедливо, тормозило развитие страны и требовало серьезного вмешательства. Но еще никогда кардинальные перемены не давались легко; всегда были те, кто не просто выступал против, но и активно вставлял палки в колеса и всячески пытался помешать...

Я неспешно шла по залу, ловя обрывки бесед, и вдруг уловила свое имя. Я не остановилась, но замедлила шаг, делая вид, что изучаю книги на полке.

— Вы слышали, что у нас в университете теперь дамы-преподаватели? — раздался насмешливый голос. — Чего только не придумают!

— Да уж, — поддержал его второй собеседник, сухим, брезгливым тоном. — Скоро, глядишь, они и ректорские кресла займут. Или, страшно подумать, на кафедры богословия полезут.

Я перевела взгляд на мужчин.

Один — лет сорока, с острой бородкой. Второй — чуть старше, с седыми висками, крутил бокал в пальцах и усмехался.

— А вы видели ее? — продолжал бородатый. — Воронцову?

— Приходилось.

— И что скажете?

— Она умна… — нехотя признал он. — Жаль, что это не изменит ее судьбы.

Я застыла, ощущая, как внутри поднимается холодное раздражение, и положила руку на корешок книги, раздумывая, стоит ли подойти к ним и заговорить. Ведь они даже не подозревали, что я слышу их беседу.

Но…

Они не стояли этого.

Я глубоко вдохнула, выпрямилась и кивнула сама себе. Затем, подняв голову, направилась вглубь салона, туда, где заметила княгиню Хованскую.

Княгиню Хованскую нельзя было назвать красивой в каноническом понимании этого слова, но ее живое лицо и горящие глаза заставляли взгляд возвращаться к ней снова и снова. Она говорила с искренним пылом и жаром, а такое редко встречалось в высшем свете — я поняла это даже за столь короткое время. После рождения детей ей удалось сохранить фигуру, а счастливый муж сдувал с нее пылинки спустя тринадцать лет брака.

Всех этих сведений я нахваталась за то непродолжительное время, что прожила в Петербурге.

Княгиня Хованская стояла в окружении нескольких женщин, из которых я узнала двоих: Анну Николаевну Головину и баронессу Энгельгардт. С ними я познакомилась несколько месяцев назад, когда впервые побывала в салоне. Анна Головина преподавала естественные науки на Высших женских курсах в Москве. Их курировала княгиня Хованская до своего переезда в Петербург. Баронесса же входила в попечительский совет при Университете; ее муж на регулярной основе совершали крупные пожертвования.

Еще издалека я заметила обеспокоенность на их лицах. Беседа явно велась о чем-то тревожном.

—... отозвали из Парижа... срочной депешей... — вполголоса говорила княгиня Хованская.

Она крутила и крутила браслет на тонком запястье, и это выдавало ее нервозность.

—... Победоносцев поспособствовал... — прошипела баронесса Энгельгардт с неприязнью. — Разворошили осиное гнездо, как же.

—... говорят, прибудет уже на днях... назначали надзирать за Университетом...

В тот миг княгиня Хованская заметила меня и произнесла чуть громче необходимого.

— Ольга Павловна! Как мы рады вас видеть, — Варвара Алексеевна протянула ко мне руки, а две другие женщины разом замолчали.

Я подошла и сделала не слишком умелый книксен.

— Благодарю за приглашение, Ваша светлость. Я польщена.

— Ну, как же мы могли не пригласить нашего самого стойкого солдата, — княгиня улыбнулась, но как-то настороженно.

Я перехватила взгляд Анны Головиной. Изначально она, а я не должна была преподавать в Университете.

Мне же обещали место в женской гимназии, в так называемом «восьмом» классе, после которого девушки могли работать гувернантками. Но где-то в высших эшелонах власти, где велась непрестанная борьба, смогли отозвать полученное ранее Высочайшее дозволение преподавать женщинам в Университете такие естественные науки, как биология, химия и физика.

Разрешили историю и юриспруденцию, втайне надеясь, что такого преподавателя не сыщется.

Но я сыскалась.

И теперь наслаждалась плодами своих трудов.

— Как вы поживаете, Ольга Павловна? — к нам подошла баронесса Энгельгардт. — Я слышала, что вам оказали не слишком радушный прием. Подобное, конечно, совершенно неприемлемо.

Я на минуту задумалась, а не стоит ли мне рассказать ей все время сейчас? И даже не о том, как профессор Лебедев дождаться не мог момента, когда от меня избавиться. Но о том, как не были разосланы ответные письма по заявлениям девушек. Про крохотную темную аудиторию...

Соблазн был велик, но я быстро отогнала эту мысль. Я не могу постоянно жаловаться. Я должна справляться сама.

Я знала, что и княгиня Хованская, и баронесса Энгельгардт сильно рисковали, когда лоббировали тему женского образования. Даже несмотря на свои титулы, статус в обществе и верную службу мужей. Они рисковали, потому что противников у них было еще больше, чем у Александра II Освободителя при отмене крепостного права.