Младший сын - Илона Якимова Страница 61

— Я что-то пропустил? — весело вопросил бравый лорд Хоум.

Пятью годами постарше Патрика, яркий темный шатен, масляные орехового цвета глаза. Он и в седле сидел так, чтоб был виден гульфик — но, что и говорить, наездник был отличный.

— Отчего же… — бесконечно любезно отозвалась леди-мать. — Напротив. Вы, Алекс, вовремя всегда.

Хоум раскланялся, свистнул своим перестроиться, и его ребята усилили наш авангард. В Шотландии и с похорон, и на похороны — как на поле боя. Леди-мать со значением взглянула на мастера Хейлса, пока конь Патрика трусил рядом с ее возком:

— Теперь ты понимаешь, Патрик, как верно я поступила…

— Да, матушка, — отозвался тот.

Но я видел, что думает он о другом. Видел я также, что на самом деле эти слова были сказаны для Агнесс. Невестка вцепилась в поводья своей лошадки мертвой хваткой, руки ее дрожали. Я кивнул слугам пересадить ее в повозку к матери, спешился, подставил руку сойти с седла.

И голова моя закружилась.

48

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, сентябрь 1513

Осмелел ли я? Поглупел? Словом, я открыл, что могу оказывать Агнесс мелкие услуги, совместимые с моим саном и определяемые степенью родства. Более того, именно благодаря сану услуги эти не выглядели в глазах окружающих чем-то неподобающим, но сан как бы их освящал. Не прошло и трех дней, как касаться ее руки показалось мне совершенно естественным. Скверным тут было вот что: сладострастие у Хепбернов в роду, как у иных родов в крови благочестие, а постился я в этом плане давненько… Боже мой, как тяжко мне приходилось. Желать — и кого? Вдову, да еще невестку. Так было, к стыду моему, и в тот день тоже. В день, когда мы вернулись в Хейлс без Адама — теперь уже навсегда.

Действительные поминки — всегда молитва, они осуществляются мной ежедневно, и это четыре имени, Адам, Маргарет, Патрик, Агнесс, но тогда, глядя на разгульное язычество Хейлса, на тризну, я думал только о том, как прав был приор Джон, мой крестный, повелев деньги на помин души раздать нищим, а самого себя похоронить в часовне у францисканцев Сент-Эндрюса, под безымянной плитой, дабы каждый мог попирать прах, ни чтобы ни одна стопа не коснулась нашего имени… Я, когда подойдет срок, распоряжусь так же. Я пережил всех, кого любил, по мне горевать некому, у священника нет семьи, кроме Семьи Небесной. Нам надлежит не привязываться, это и к лучшему — всякий раз, как нарушал это правило, я получал новую рану. У меня их не пять, как у Искупителя, но четыре, и все кровоточат до сих пор.

Столы ломились, но людей за ними не было. Верней, мертвые, они были средь нас. Я ощущал их, стоящих вокруг меня, за моим плечом: смех дяди Джорджа, грубоватые шутки Крейгса, тепло объятий Адама. И тем больней было осознавать, что всё это — обман чувств, ропот обожженной потерей души. И какая разительная перемена в лицах живых сравнимо с поминками первого Босуэлла! Не было ваутонских, и с ними ушли люди Крейгса — теперь Лафнесс их вожак. Был двоюродный дядя Хепберн Уитсом, отец кузена Джеймса — белый, как лунь, старик, с трудом сошедший с седла. Был хромой Джон Хепберн Бинстон, еще один двоюродный, которого все за глаза звали Рубцованным Джоном, отец кузена Патрика. Кузен Патрик был тоже — присланный от старого Джона с соболезнованиями и благословениями из Сент-Эндрюса — все такой же жирный в теле, с блудливыми глазами, за полдня перелапавший всех прачек Хейлса. Джеймс Уитсом отслужил мессу в нашей часовне, наполненной, кроме дыма ладана, клубами дыхания нескольких десятков человек, набившихся в нее плотно, словно в тесноте менее ощущалось сиротство, разрозненность рода. Мы восславили вечный покой и там, на их могилах, и здесь, где они родились, а теперь следовало отпустить их души в небеса и самим жить дальше. На окончание мессы пошел первый снег.

Для того и предназначены тучные поминки, как бы ни претил мне обряд — для того, чтоб говорить, как о живых, о тех, кто ушел. Старики вспоминали, вспоминала леди-мать, за старшего что-то говорил Патрик, слово дали, как равным, и простым рейдерам Хейлса, тем, кто видел бойню Флоддена, но выжил… тогда прозвучало многое о том, кто как сражался, кто как погиб. Братья Алекса Хоума сидели бледные, переживая заново близость собственной смерти, по лицу Агнесс катились слезы, она их не вытирала. Сам Алекс был мрачен, и желваки проходили у него на скулах — и посветлел лицом, только взглянув на вдову моего брата. Я же заметил это потому, что и сам смотрел на нее неотрывно. Было в глазах Алекса то, что я ни с чем не спутаю — плотский голод мужчины, не имеющий ограничения, равный по силе только его отваге.

Тут пришло и мне время говорить. Во всяком случае, так сказал Уильям, и я встал с чашей в руке. Не знаю, что на меня нашло — своих слов не было еще с реквиема в Хаддингтоне, и потому вновь вернулись эти.

Восхваляем Ты, мой Господи, со всем Твоим творением, начиная с господина брата солнца, который есть день и которым Ты освещаешь нас. И сам он прекрасен и, излучая яркий свет, несет знак от Тебя, Всевышний. Восхваляем Ты, мой Господи, и за сестру луну и звезды, которые на небе Ты сотворил яркими, драгоценными и прекрасными. Восхваляем Ты, мой Господи, за брата ветра и за воздух, и облака, и ясность, и всякую погоду. Восхваляем Ты, мой Господи, за сестру смерть телесную, которой никто из людей живущих не может избежать. Блаженны те, кто примут это в мире, потому что Тобой, Всевышний, увенчаются.

В тот день, мир душе его, полной противоречий, я понял, о чем мне давным-давно сказал покойный епископ Островов — что монах есть воин превыше иных мирских, ибо оружие мое было слово, и им я побеждал смерть.

Опустился на лавку в молчании, а когда над столами вновь поднялся ропот голосов, понял, что и все они — а не только я — отпускают ушедших. Но смотрел только