Крестьянка. Из грязи в князи - Ian luv Страница 6

По толпе прошел гул. Кто-то ахнул, кто-то хихикнул. Симпатии были на моей стороне — женская солидарность в таких вопросах работает безотказно, даже в 19 веке.

— Арина, перестань! — рявкнул Иван, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. — Ты позоришь меня!

— Я позорю? — я рассмеялась, сухо и коротко. — Ты сам себя опозорил, Ваня. Ты дешевка. Красивая обертка, а внутри — гниль.

Я сунула руку в карман передника, нащупала там медное колечко — подарок Ивана на помолвку. Дешевое, грубое.

— Забирай, — я швырнула кольцо ему в лицо. Оно звякнуло, ударившись о его лоб, и упало в траву. — Помолвка расторгнута. Контракт аннулирован по причине несоответствия товара заявленному качеству.

— Чего? — он моргал, потирая лоб.

— Я за тебя не пойду, — перевела я на доступный язык. — Свободен. Можешь жениться на Фроське, на козе, на ком хочешь. Меня в этом списке нет.

Я развернулась на каблуках (мысленно, на самом деле — на плоских лаптях) и пошла прочь.

— Ты пожалеешь, Аринка! — крикнул он мне вслед, в его голосе слышалась истерика и уязвленное самолюбие. — Кому ты нужна будешь, порченая, с таким характером?! В девках сгниешь! Приползешь еще!

Я даже не замедлила шаг.

— Не дождешься, — бросила я через плечо.

Я прошла мимо ошеломленных баб, которые смотрели на меня как на привидение. Никто никогда в этой деревне не бросал Ивана-кузнеца. Никто никогда не разрывал помолвку так — без слез, без мольбы, с гордо поднятой головой. Я сломала шаблон. Я разрушила сценарий.

Вернувшись к своим мосткам, я быстро собрала недостиранное белье в корзину. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина.

Мне нужно было уходить. Сцена была сыграна блестяще, но теперь начиналась самая сложная часть — последствия.

Взвалив тяжелую корзину на спину, я побрела обратно в деревню. Ноги гудели, спина отваливалась, но внутри было странное чувство легкости. Словно я сбросила не только жениха, но и часть оков, которые накладывала на меня эта эпоха.

* * *

Дома был скандал.

Весть о случившемся на реке обогнала меня. В деревне не нужен интернет — здесь скорость передачи данных через «бабье радио» превышает 5G.

Когда я вошла в избу, мать сидела на лавке и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Отец стоял у окна, мрачный, как грозовая туча.

— Опозорила! На весь свет опозорила! — запричитала мать, едва увидев меня. — Как же теперь людям в глаза смотреть?! От жениха отказалась! Да где ж это видано?!

— Он мне изменял, — спокойно сказала я, ставя корзину в угол. — С дочкой мельника.

— Ну и что?! — мать вскочила, подлетая ко мне. Ее лицо было перекошено от гнева. — Все гуляют! Мужик он молодой, горячий! Стерпела бы! После свадьбы бы утих! А теперь что? Кто тебя возьмет теперь? Гордячка! Дура набитая!

Она замахнулась, чтобы дать мне пощечину.

В любой другой ситуации Арина бы сжалась. Я перехватила руку матери в полете. Мои пальцы, хоть и не такие сильные, как у нее, сжались железными тисками.

— Не смей, — тихо сказала я.

Мать застыла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Она видела свою дочь, но в глазах этой дочери была чужая тьма.

— Я не позволю себя бить, — продолжила я, отпуская ее руку. — И замуж за того, кто меня не уважает, не пойду. Лучше одной, чем с кем попало.

— Одной... — прошептала она, оседая обратно на лавку. — Одной в деревне не выжить, Арина. Ты ж пропадешь. Мы старые, помрем скоро, куда ты денешься? По миру пойдешь?

— Не пойду, — твердо сказала я. — Я найду способ. У меня есть руки, есть голова. Я не пропаду.

Отец повернулся от окна. Он долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Характер у тебя бесовский стал, дочка, — прохрипел он. — Смотри, до добра это не доведет. Барин наш, князь Волков, таких строптивых не любит.

— При чем тут барин? — насторожилась я.

— А при том, — отец сплюнул на пол. — Слыхал я, управляющий по деревням ездит, девок в услужение набирает в усадьбу. Тех, кто посмышленее да почище. А ты у нас теперь, вишь, «свободная». Коли замуж не идешь — так, может, в усадьбу сгодишься? Там хоть кормят сытно. Да и долг наш перед барином скостить могут.

Я замерла. Работа в усадьбе?

Это был шанс. Шанс выбраться из этой грязи, из этого болота, где пределом мечтаний был кузнец Ваня. Усадьба — это доступ к книгам, к информации, к людям другого круга. К ресурсам.

Мозг заработал, просчитывая варианты.

— Если возьмут — пойду, — сказала я.

Мать снова завыла, причитая о том, что в усадьбе девок портят, но я уже не слушала.

Я подошла к кадушке с водой, зачерпнула ковшом, умылась. Ледяная вода смыла пот и пыль, но не могла смыть ощущение чужеродности.

Вечером, лежа на жестком тюфяке, я смотрела в темноту. Сердце мое было закрыто на замок. Сегодня я сделала первый шаг. Я показала зубы. Я отказалась играть по правилам этого мира.

Иван был только началом. Маленькой разминкой перед большой игрой.

«Ты пожалеешь», — сказал он.

Нет, дорогой. Жалеть будешь ты. А я... я буду строить свою империю. Даже если мне придется начать с мытья полов в барской усадьбе.

Я вспомнила слова отца о князе Волкове. Властный, богатый, опасный. Местный олигарх. Что ж, с олигархами я общаться умею. Главное — не забывать, кто я на самом деле.

Я — Елена Власова. И я выживу.

За окном выла собака, ветер шумел в кронах деревьев. Девятнадцатый век спал, не подозревая, что в одной из бедных изб не спит женщина, которая собирается перевернуть его устои с ног на голову.

Мой первый день «новой» жизни закончился победой. Горькой, грязной, скандальной, но победой. Я отстояла свое достоинство.

Я закрыла глаза, представляя вместо соломенной крыши стеклянный купол своего офиса. Когда-нибудь я вернусь. Или построю такой же здесь.

— Спокойной ночи, Арина, — прошептала я в пустоту. — Спи спокойно. Теперь здесь командую я.

Тень барина

Утро после разрыва с Иваном началось не со слез, как того ожидали мои домочадцы, а с ревизии. Пока деревенские петухи только прочищали горло, готовясь возвестить о восходе солнца, я уже была на ногах. Мое тело — тело восемнадцатилетней Арины — ныло от непривычной вчерашней нагрузки на реке, но разум, закаленный в боях за тендеры и слияния компаний, работал четко, как швейцарский механизм.

Я сидела на грубой лавке у окна, перебирая сушеные травы, которые мать собирала все лето.