Хромой из Варшавы. Книги 1-15 - Жюльетта Бенцони Страница 422

Быстрым и грациозным движением она вынула из уха серьгу и протянула ее соседу по столу, тотчас прибавив со смехом:

— Господи, да у вас руки дрожат! Неужели вы одержимы той же страстью, как я?

Она не преувеличивала. Теперь, когда Альдо держал наконец в руках это чудо, за которое готов был, если потребуется, заплатить собственной кровью, его захлестнуло неимоверное волнение, его буквально трясло. С трудом справившись с собой, он ответил:

— Намного большей, сударыня! Вы говорили, что заплатили за эти камни целое состояние? Ну а я отдал бы все, что у меня есть, чтобы их получить.

Тон его был настолько серьезным, что прекрасные длинные зеленые глаза Федоры округлились от изумления.

— Это так важно? — спросила она, забирая у него из рук серьгу и снова вдевая дужку в ухо. — Уж не стараетесь ли вы меня испугать?

— Ни в коей мере, ваше высочество, но у этих древних, и весьма древних, камней удивительная история.

— И что — она вам известна?

— Более или менее.

— Так рассказывайте же, рассказывайте поскорее!

— Простите меня, но только не здесь и не сейчас!

В самом деле, в эту минуту принесли омаров и вокруг стола суетилось множество слуг. Впрочем, в это самое время и хозяин дома решил, что венецианец слишком надолго присвоил себе прекрасную соседку, и обратился к ней с каким-то вопросом. Воспользовавшись этим, Альдо два-три раза глубоко вздохнул, стараясь унять бешено колотившееся сердце, и попытался разработать план дальнейших действий. Он как раз обдумывал, не окажется ли наилучшим решением кража со взломом, когда Федора вновь повернулась к нему:

— Вы правы. Здесь совершенно невозможно разговаривать, а, с другой стороны, завтра утром я уезжаю в Лангенфельс, чтобы заняться подготовкой к балу, который я традиционно устраиваю в последнюю ночь года. По этому случаю я хотела бы видеть вас среди своих гостей и надеюсь, что потом вы составите мне компанию еще на несколько дней. И тогда у нас будет вполне достаточно времени для того, чтобы познакомиться поближе и поговорить! Вы приедете?

Она на мгновение прикоснулась к руке Альдо, а в ее голосе зазвучали более теплые и волнующие нотки. Морозини тотчас вспомнил о многочисленных любовниках, которых приписывала молва этой сирене, и с легкой досадой подумал, что ему снова придется расплачиваться натурой, но не мог же он упустить великолепный случай завладеть изумрудами, когда случай этот сам шел к нему в руки. Безусловно, надо принимать приглашение. Он еще успеет разобраться во всем на месте…

— С бесконечной радостью! — прошептал он с самой обольстительной улыбкой. — Ваше приглашение для меня тем приятнее, что впоследствии я намеревался ехать в Вену. Кстати… могу я взять с собой своего секретаря? — спросил он, мгновение поколебавшись перед тем, на какую должность ему назначить Адальбера, чье присутствие и особые таланты показались ему совершенно необходимыми.

— Разумеется! Что мне какой-то секретарь? — откликнулась великая княгиня, небрежным взмахом руки отметая проблему. — Это огромный замок, да там, впрочем, будут и другие приглашенные. Только они там не задержатся…

Но этот увлекательный разговор пришлось прервать, потому что к Альдо обратилась другая его соседка по столу, русская графиня из Комитета помощи. Ее интересовало, какая погода сейчас в Венеции. Альдо ответил ей со всей любезностью, на какую способен окрыленный надеждой человек.

Назавтра он с утра поспешил к Адальберу, чтобы тот не убежал со своей англичанкой по магазинам или пить чай. И в самом деле успел вовремя: Теобальд, на лице которого почему-то было написано полное отчаяние, проводил его в комнату, где Адальбер сидел за завтраком с задумчивым видом, встрепанный сильнее обычного, обмакивая круассан в чашку кофе с молоком. Похоже, он не спал ночь: комната так пропахла табаком, что Альдо первым делом бросился к окну и распахнул его, а уж потом выложил разом все свои новости. Адальбер выслушал его с блаженной улыбкой, после чего наконец проговорил:

— У меня для тебя тоже важная новость: я помолвлен! Весной мы с Хилари поженимся.

— Поздравляю! Должно быть, именно из-за этой новости у бедняги Теобальда такое выражение лица?

— Да ладно, он привыкнет! Хилари — совершенная прелесть!

— На меня она такого впечатления не производит, но дело сейчас не в этом. Мне надо знать, могу ли я на тебя рассчитывать?

— Для того, чтобы в последний день года поработать твоим секретарем в замке у великой княгини? Конечно! Меня это тем более устраивает, что таким образом я смогу поехать в Англию, чтобы отпраздновать Рождество вместе с Хилари и ее семьей. Она хочет представить меня своим родственникам. Это вполне естественно, не так ли?

Более чем! Ну хорошо, я желаю тебе всего наилучшего. Только уж будь любезен стоять на перроне Восточного вокзала в день и час, которые я тебе сообщу! И уж как-нибудь постарайся вспомнить среди своих британских райских наслаждений, что я сражаюсь за жизнь моей жены!

Выкрикнув все это, Альдо вылетел за дверь, взбешенный сверх всякой меры и особенно оттого, что сознавал, насколько несправедливы и, более того, жестоки были его последние слова. Адальбер ведь вполне имел право на счастье, и, кроме того, Морозини прекрасно знал, с какой нежностью его друг относится к его жене, и подчас эта нежность даже начинала князя слегка раздражать. Он так разозлился на себя, что чуть было не вернулся назад с извинениями, но гордость удержала Морозини от этого шага. Гордость и внезапно охватившая его усталость. Он прекрасно знал, что любовь может разрушить все, что угодно, в том числе и самую крепкую дружбу. Может быть, ему пора начать привыкать к мысли, что он теряет Адальбера?

Но, несмотря ни на что, в назначенный день и час тот решительными шагами мерил перрон, держа в руке кожаный портфель и в скромном костюме, приличествующем секретарю важной особы. Но ни это, ни серьезный вид, с которым он приветствовал «хозяина», едва увидев его, не обманули Альдо: он понимал, что Адальбер не забыл его убийственной выходки при последней встрече. Впрочем, он и сам с того дня не переставал сожалеть о вырвавшихся у него словах, и потому теперь, не обращая ни малейшего внимания на других заполнивших перрон пассажиров, в зимних сумерках казавшихся неясными тенями, шагнул к другу и крепко обнял его за плечи.

— Прости меня! —