Бедная родственница - Лина Хост Страница 41

Дверца открылась. Я ступила на подножку, потом на каменные ступени, в холодный сырой воздух. Мне захотелось к матушке, чтобы убедиться, что в доме всё ещё существует нормальная, предсказуемая жизнь. Я направилась к лестнице почти поспешно.

Она была у себя. Леди Эмма сидела в кресле у окна с вязанием на коленях, сосредоточенно перебирая петли. Заметив меня, подняла голову.

Вязала — значит, всё хорошо. Это у неё было как незыблемый знак: если спицы стучат, мир держится. Если не стучат — нужно волноваться. Сейчас нитка ровно ложилась в пальцы, и на лице было спокойное, чуть отрешённое выражение, которое я уже успела полюбить.

— Ну? — спросила она, едва я закрыла дверь. — Как всё прошло?

Я остановилась на пороге. Секунду собиралась с духом.

А потом сказала правду — не всю:

— Дядюшка не одобрил жениха.

Леди Эмма закрыла глаза и тихо, почти с облегчением, выдохнула. В этом выдохе было что-то настолько странное, что я невольно уставилась на неё. Она выглядела так, словно не дочь вернулась из судьбоносной поездки, а опасность — главная опасность — благополучно миновала дом.

Я прищурилась.

— Матушка, вы, кажется, слишком рады.

Она улыбнулась, с виноватым, но не до конца раскаявшимся видом.

— Я рада лишь тому, что нам не пришлось принимать решение слишком поспешно, дорогая.

— Конечно, — протянула я.

И вот тут у меня снова всплыл тот самый вопрос, который я весь путь держала внутри.

Что вообще означает «вы мне симпатичны как женщина»? Комплимент, который ничего не значит? Заявление? Способ сказать, что мужчина не испытывает отвращения? И если заявление — насколько серьёзное? И если комплимент — почему он прозвучал так, будто его вытащили из глубины души силой?

Спросить у матушки: «Когда мужчина говорит, что я ему симпатична как женщина, это что значит?» — было по меньшей мере странно. Даже для меня. Так что я ничего не сказала. Пока ничего.

Только села ближе к окну, глядя, как у леди Эммы спокойно, почти беззвучно ходят спицы, и подумала, что некоторые вопросы, видимо, придётся держать в себе до лучших времён.

А ещё подумала — мельком, краем, почти случайно, — что у лорда Эдвина очень красивые руки. И тут же разозлилась на себя за эту мысль.

* * *

После того нелепого, корявого, ни в какие ворота не лезущего комплимента всё изменилось. Для меня — так уж точно.

За него, разумеется, не поручусь; он, надо полагать, продолжал жить как ни в чём не бывало: переписка с управляющим, прямая спина за завтраком, левая бровь чуть выше правой, словом, всё как полагается английскому, простите, шотландскому джентльмену, у которого душа упакована в три слоя твида и заперта на ключик.

А я — я изменилась.

И тут, знаете, до меня наконец дошло, почему в этом веке так легко, просто-таки на раз-два, девушки превращались в нервических барышень. С нюхательными солями, обмороками на ровном месте, бледностью, испариной и прочим прелестным набором. Слегла от хандры. Слегла от любви. Слегла, потому что ветер дул не с той стороны. Слегла, потому что... ну а от чего ещё, скажите на милость, тут можно слечь, если тебе с пелёнок втолковывают: нельзя смотреть, нельзя говорить, нельзя смеяться громко, нельзя одной идти, нельзя сидеть на траве, нельзя, нельзя, нельзя.

А от этих нельзя, как известно любой женщине от Саратова до Эдинбурга, хочется ещё больше. Сладкий плод становится слаще. Запретный — желаннее. И чем выше его повесили, тем настойчивее ноет шея от того, что ты на него смотришь.

А мой дядюшка — точнее, не мой, разумеется, не Полинин, упаси Боже, а Лиззин, — мой дядюшка казался мне именно таким плодом. И это, заметьте, несмотря на провальный комплимент, постное лицо, эмоциональный диапазон, как я уже изволила выразиться, зубочистки, и прямую, как линейка в бухгалтерии, спину.

Встречаться с ним взглядом стало невыносимо.

И он, кажется, тоже это почувствовал, потому что мы оба, как два заговорщика, как две вороватые кошки на чужой кухне, старались взглядов не пересекать.

За завтраком я смотрела в свою овсянку так пристально, словно в ней проступали тайные письмена. За ужином — на канделябр, на матушкин чепец, на пятно на скатерти, на собственные пальцы, на что угодно. А он на свою тарелку, на окно, на чёртов барометр в углу, который он, к слову, изучал с таким видом, будто от показаний этого барометра зависела судьба Британской империи.

Но если уж случалось — нет-нет, да и поднимешь глаза не вовремя, — земля качалась. Честное слово, качалась.

Сердце подскакивало куда-то к горлу, потом падало в район желудка, потом снова подскакивало, потому что одного раза ему было мало. Мир, целый огромный мир, со всеми его материками, океанами, империями, чаепитиями и парламентскими прениями, сжимался до одного-единственного мужчины во вселенной — высокого, прямого, с этими его проклятыми краснеющими ушами, которые, кстати, в такие моменты тоже начинали предательски розоветь.

И — что хуже всего — мне казалось, что эту реакцию видят все. Матушка, со своими спицами. Горничная, прислуживавшая за столом. Кот, в конце концов. Барометр, и тот, кажется, посматривал с укоризной.

Да. Похоже, я подвлюбилась.

Именно так — подвлюбилась, а не полюбила; разницу я, поверьте тридцатитрёхлетней женщине с двумя серьёзными романами и одним совсем несерьёзным за плечами, знаю отлично. Полюбила — это когда ты хочешь с человеком завтракать всю жизнь, мириться с его носками на полу и тем, как он чавкает яблоком. Подвлюбилась — это когда тебе хочется, чтобы он один раз, ну хотя бы один раз, посмотрел на тебя как-нибудь не так, как на племянницу. А лучше — два раза.

Но… Тут, в общем, можно не продолжать. Просто — но. Но он мне дядюшка. Но мне двадцать, ему тридцать с гаком. Но Шотландия, тысяча восемьсот, приличия, тётушки, кузины, церковь по воскресеньям.

Просто но.

Придётся переждать, утешала я себя. Как пережидают простуду, насморк, страшный сон или внезапную страсть к покупке третьей пары туфель на распродаже. Скоро пройдёт. Само пройдёт. Всё проходит — и это пройдёт, как написано было, кажется, на каком-то перстне у какого-то царя; в нашей бухгалтерии Тамара Петровна любила его цитировать в моменты квартального отчёта.

А даже если не пройдёт — ну так и что? Всё равно я скоро выйду замуж. Найдут мне кого-нибудь или сама выберу. Вон, далеко ходить не надо —