Двуликая жена. Доказательство любви - Мария Шарикова Страница 36

Гроув понимающе кивнул и вышел. А через час в комнату вошла Элеонора.

-Лусиан,-сказала она, садясь на край постели и беря его за руку.-Послушай меня. Я знаю, ты не хочешь верить, но… Фрея не вернется. Её видели в Лондоне. С Эдгаром. Они… Они вместе. Весь город говорит об этом.

Он посмотрел на неё. В её глазах была фальшивая забота, притворное сочувствие. Но где-то в их глубине светилось торжество. Он видел его, несмотря на мутную пелену, застилавшую зрение.

-Ты лжешь! - сказал он, и каждое слово давалось с трудом.-Ты всегда лгала.

-О, милый,-она погладила его по руке, и от этого прикосновения его едва не вывернуло наизнанку.-Я никогда не лгала тебе. Это она лгала. С самого начала. Подумай сам: зачем ей, такой юной, красивой, связывать свою жизнь с больным человеком, если не ради денег и титула?

Лусиан закрыл глаза. Внутри боролись два чувства - ярость и отчаяние. Он хотел выгнать Элеонору, встать, найти Фрею, доказать, что она ошибается. Но тело не слушалось. Мир плыл, распадался на куски, и он не знал, где реальность, а где очередная галлюцинация.

И всё же, сквозь боль и слабость, одна мысль оставалась кристально ясной: Фрея не такая. Фрея доказала свою любовь. Фрея не Элеонора. Никогда не была и никогда не будет.

-Уходи, — прошептал он.-Пожалуйста, уходи. Ты ничего не знаешь о любви. Ты никогда не знала.

Элеонора наклонилась и поцеловала его в лоб. Холодным, расчетливым поцелуем.

-Я вернусь позже. И мы поговорим. А ты пока отдыхай. Тебе нужен покой.

Она вышла, и Лусиан остался один. Один с мыслями, с болью, с пульсирующим гулом в ушах.

Он думал о Фрее. О её улыбке. О её руках, перевязывающих его раны. О её голосе, шепчущем: «Я люблю тебя». О том, как она смотрела на него в ту ночь, когда они стали по-настоящему мужем и женой. В этом взгляде не было фальши. Не могло быть.

-Я люблю тебя,-ответил он пустоте.-Где бы ты ни была, что бы ни случилось, я люблю тебя. И я верю тебе. Всегда буду верить.

И впервые за много лет Лусиан Грейсток, граф Грейсток, позволил себе разрыдаться. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Потому что сил больше не было. Потому что страх потерять её был сильнее любой боли, сильнее любой болезни.

А за окнами поднималось солнце, начинался новый день, и суд приближался неумолимо, как приговор. Но в глубине души, там, где не могли достать ни Элеонора, ни Эдгар, ни даже сама смерть, теплился огонек надежды. Огонек, зажженный ею. И пока он горел, Лусиан знал - он будет бороться. Ради неё. Ради них. Ради той любви, которая оказалась сильнее страха, сильнее болезни, сильнее всего.

Глава 22

Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала была темнота. Густая, липкая, без единого проблеска света. Потом появились запахи: сырости, плесени, и ещё чего-то сладковато-тошнотворного, отчего желудок сжимался в тугой узел. А ещё были звуки капающей воды где-то далеко, скрип половиц над головой, и приглушенные голоса, которых я не могла разобрать.

Я попыталась открыть глаза, но веки были тяжелыми, словно к ним привязали свинцовые гири. Тело не слушалось. Руки и ноги казались чужими, налитыми свинцом. Я лежала на чем-то жестком и холодном, и каждый вдох давался с трудом.

Первая мысль была о Лусиане. Вторая о том, что я должна вернуться к нему.

Я заставила себя открыть глаза. Надо мной был низкий потолок из темных досок, покрытых паутиной. Свет проникал сквозь узкое, зарешеченное окно под самым потолком. Серый, унылый он, не позволявлял понять, день сейчас или вечер. Я лежала на топчане, укрытая тонким, пропахшим сыростью одеялом. В комнате, больше похожей на каморку, не было ничего, кроме этого топчана, табурета у двери и закопченной масляной лампы на полу.

Я попыталась сесть и тут же пожалела об этом. Голова закружилась с такой силой, что перед глазами поплыли разноцветные круги. К горлу подступила тошнота. Острая, неудержимая, и я едва успела повернуться на бок, чтобы меня не вырвало прямо на топчан.

Тошнота прошла не сразу. Я лежала, прижимаясь лбом к холодным доскам пола, и пыталась вспомнить, что случилось. Экипаж. Темная улица. Грубые руки, сжимающие мои плечи. Тряпка, пропитанная чем-то сладким, прижатая к лицу. И темнота. А потом провал и пустота, из которой я никак не могла выбраться.

А дальше - это. Каморка. Запахи. Тошнота.

Тошнота.

Я замерла, прислушиваясь к своему телу. Это была не просто слабость после дурмана. Это было что-то другое. Более глубокое, более постоянное. Я чувствовала это уже несколько дней, ещё в Уиндем-Холле, но списывала на усталость и тревогу за мать. Легкая тошнота по утрам, странная чувствительность к запахам, головокружения. Теперь же, после всего, что случилось, эти симптомы стали ярче, острее.

Я села на топчане, стараясь двигаться медленно, и прижала ладони к животу. Там, внутри, ещё невидимая, ещё неощутимая, но уже живущая своей жизнью, могла зарождаться новая жизнь. Его жизнь. Наша жизнь.

-О Господи! - прошептала я, и слезы, которые я сдерживала с момента пробуждения, наконец хлынули из глаз.

Я не знала наверняка. Я не могла знать. Но каждая клеточка моего тела подсказывала мне, что это правда. Что в ту ночь, ту самую первую ночь, когда мы наконец стали мужем и женой, когда он отдал мне всю свою боль и всю свою любовь, мы создали нечто большее, чем просто союз.

Я должна была вернуться. Я должна была рассказать ему. И если враги рассчитывали, что я исчезну, сломаюсь, сдамся, то они ошибались. Теперь у меня было за что бороться вдвойне!

*****

Сколько я пробыла в этой каморке? День, два, три? Я потеряла счет времени. Мне приносили еду. Скудную, безвкусную, но я всё равно почти не могла есть. Тошнота усиливалась с каждым часом, и я лежала на топчане, свернувшись калачиком, и думала о Лусиане. О его лице, когда я расскажу ему. О его руках, лежащих на моём животе. О его улыбке. Той самой, редкой, которая появлялась только для меня.

Иногда я слышала голоса за дверью. Мужские, грубые. Они говорили о деньгах, о том, что «заказчик» обещал платить до суда, а потом, ещё больше. Я не слышала имен, но и так знала. Изабелла. Эдгар. Они заплатили, чтобы меня убрали