Яд Версаля - Эрика Грин Страница 3

Отец был, кажется, тоже рад: ему в голову пришла странная идея — обучить меня фехтованию, раз уж Господь не дал наследника-мальчика, и обрести в моем лице постоянного партнера по играм со шпагой. Впоследствии он не раз говорил мне, что будь я мальчишкой, из меня получился бы «превосходный дуэлянт».

Но больше фехтования меня тянуло в прохладу библиотеки. Хозяйственными делами меня не обременяли, да и в доме появилась Жюстин, румяная, крепкая молодая женщина из провинции, которая после смерти матери поселилась в нашем доме на правах экономки. И, возможно, не только: судя, по пылким взглядам, которыми они с моим отцом обменивались. Отец был еще молод, ему не было и сорока. К тому же он был красив той мужской брутальностью, которая не дает женщине опомнится и берет ее в плен с первого взгляда. Но я еще не интересовалась такими подробностями из жизни взрослых.

Шли годы. Мне исполнилось шестнадцать, когда у меня сменился учитель французского языка. Однажды в мою комнату вместо пожилого, вечно трубящего в кружевной носовой платок мсье Дюшена, который, действительно, походил на старый, кряжистый дуб (le chêne — дуб), вошел Он. Отец представил его:

— Этель, ma chérie, это твой новый учитель французского, мсье Эдриен Жантиль. Он научит тебя изъясняться изысканно и утонченно, как это делают при дворе Его Величества!

Мсье Жантилю было около тридцати. Большие карие глаза на худом некрасивом лице смотрели на меня строго. А дальше непонятно, что произошло. Просто он улыбнулся, его лицо преобразилось и показалось мне самым красивым на свете, когда он сказал приятным баритоном: «Добрый день, милая мадемуазель!»

Я поздоровалась дрожащим голосом и присела в реверансе, не поднимая на него глаз. Хорошо, что отец вышел из комнаты, потому что он непременно увидел бы, что его дочь покраснела до корней волос. Впрочем, я надеялась, что мсье Жантиль этого не заметил, потому что природа наградила меня свежим румянцем и смугловатой кожей от моих корсиканских предков.

Я почему-то влюбилась в этого худощавого молодого мужчину, который был чуть ли не вдвое старше меня. Что меня в нем привлекло, я по сию пору до конца не понимаю. Может быть, действительно, искренняя улыбка, которая неожиданно освещала его лицо, поражая необъяснимым переходом из невзрачности в миловидность. Я сидела на его уроках, млея даже просто от звуков его бархатного голоса, который ласкал, словно плюш.

А однажды я уронила карандаш на пол. Мсье Жантиль быстро нагнулся, поднял и протянул его мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись на мгновение, и мое сердце замерев, затем упало куда-то в район живота.

Ночью я металась в постели, заснуть никак не получалось. Я вспоминала этот сладкий момент и карие с искорками коньячного цвета глаза учителя. Губы непроизвольно шептали «Эдриен», и я засыпала под звуки собственного голоса с милым именем на устах.

Чувство, зародившееся в юной душе, настойчиво требовало выхода. И однажды поддавшись эмоциональному порыву, я подложила мсье Жантилю в тетрадь листок бумаги, где написала Je vous aime, Monsieur Enseignant («Я люблю вас, господин учитель»). О чем я, конечно, пожалела сразу же, как Эдриен ушел после урока, унося свои тетрадки и листок с моим признанием.

Когда он пришел на урок в другой раз, я не смела поднять на него глаза, рассматривала его, только когда он отворачивался к окну, за которым шла обычная жизнь, полная парижской суеты. Я сидела, как на иголках, не ведая, что меня ждет. Наконец, урок закончился. Мсье Жантиль деловито собрал свои тетради и книги, попрощался, но у самой двери остановился, повернулся ко мне и сказал своим обволакивающим баритоном: «Мадемуазель Этель, давайте будем считать, что я ничего не читал». Я, мало что соображавшая и покрасневшая, как рак, молча кивнула. Он, улыбнувшись, ушел. Больше я его не видела.

Отец объяснил, что у мсье Жантиля образовались срочные дела в провинции, вроде бы у него там беременная жена приболела, и он срочно поехал к ней. Я почему-то сразу поняла, что эта причина была придумана для моего отца, чтобы как можно деликатнее отказаться от выгодного места. Из-за меня… Ему, взрослому человеку, конечно, ни к чему были проблемы с дочкой своего работодателя, и он решил от греха подальше уйти. Если бы кто знал, как мне было стыдно! Я проплакала всю ночь, коря себя за несдержанность. Я своим нелепым признанием лишила человека работы и средств к существованию.

Мучаясь от чувства вины, я стала уговаривать отца прислать господину Жантилю подарки к Рождеству.

— Этель, дитя мое, — удивленно поднял брови отец. — Я и так очень хорошо заплатил господину учителю.

— Но, папа, — когда надо, я могла быть очень настойчивой, — мы же с тобой добрые католики, мы всегда раздаем рождественские подарки родным и знакомым. А господин Жантиль был очень добр ко мне и благодаря ему моя речь стала значительно более изысканной. Думаю, матушка, будь она жива, непременно включила бы его и его семью в наш рождественский список.

— Ты, права, мое сокровище, — отец чуть не всплакнул. После смерти мамы он стал весьма сентиментален. — Любые подарки — это сущие пустяки по сравнению со спасением души.

В результате я уговорила отца отослать мсье Жантилю и его семье в провинцию золотую табакерку с финифтью для него самого и китайский черепаховый гребень для волос, украшенный нефритовыми камешками по краям, для его жены. Я рассудила здраво, что если у семейства Эдриена наступит черный день, он сможет выгодно продать табакерку.

Хотя бы таким способом я попыталась загладить свою вину перед этим человеком.

А еще меня грызла мысль, что мсье Жантиль совсем не обратил на меня внимание, потому что я просто глупая дурнушка. Этот неудачный сердечный опыт лишил меня уверенности в том, что когда-нибудь меня полюбит прекрасный граф, про которого говорила в детстве мама. Какой граф посмотрит на дурочку, от которой сбежал обыкновенный учитель?

Я изучала в зеркале свое отражение и была им недовольна. Папа, не подозревая о моей мнительности, воспринимал это за обычное поведение взрослеющей дочери и покупал мне бесконечные модные наряды, чтобы я не просто так стояла у зеркала, а красовалась, как настоящая щеголиха из версальского салона.

Я терпеть не могла все эти примерки, но не хотела огорчать отца. Папа разглядывал меня в новом наряде и с довольной улыбкой, в которой читалась отцовская гордость, приговаривал: «Вся в мать, такая же красавица!». А я горько усмехалась про себя и считала, что для отца, как для любого