Изгнанница - Наталия Леонова Страница 29

Анастасия сидела у камина в гостиной, положив руки на округлившийся живот. Она была на шестом месяце — второй ребенок, она почему-то была уверена, что будет девочка. Николай, их трехлетний сын, возился на ковре с деревянной лошадкой, подаренной отцом. Он был копией Алексея — темные кудри, зеленые глаза, серьезный взгляд не по годам. Только улыбка — мамина, широкая, с ямочками на щеках.

— Мама, смотри, — сказал он, поднимая лошадку. — Она скачет. Но-о-о!

— Вижу, — улыбнулась Анастасия. — Осторожно, не упади.

Алексей вошел с улицы, стряхивая снег с плеч теплого сюртука. В руках он держал конверт — плотный, из вержированной бумаги, с сургучной печатью, покрытой императорским гербом.

— Дипломатическая почта, — сказал он, садясь в кресло у камина. — Из Петербурга.

Анастасия почувствовала, как внутри кольнуло — холодно, тревожно. Письма из России всегда приносили смешанные чувства: тоску по родине, страх за близких, смутную надежду.

— От кого? — спросила она.

— От Сергея, — ответил Алексей, разрывая конверт. — И… официальное извещение. Из Коллегии.

Он читал, и его лицо менялось. Сначала удивление — брови поднялись. Потом растерянность — уголки губ опустились. Потом горечь — глаза потемнели.

— Что там? — спросила Анастасия, чувствуя, как сердце сжимается.

— Император Александр Павлович скончался, — сказал он тихо. — В Таганроге. Две недели назад.

Анастасия замерла. Император, который был добр к ней, который принял ее при дворе, который всегда был с ней вежлив и милостив… Она не знала, что чувствовать. Печаль? Облегчение? Она не была близка с ним, но его смерть означала конец целой эпохи — эпохи Наполеона, Священного союза, загадок и мистицизма.

— Бедная императрица, — сказала она. — Она так любила его.

— Она сейчас в Царском Селе, — ответил Алексей, пробегая глазами письмо брата. — Сергей пишет, что двор в трауре. Наследник — Константин Павлович. Он уже присягнул.

— Константин? — Анастасия поморщилась. — Грубый, взбалмошный… но, может быть, он изменится.

— Не изменится, — сказал Алексей, откладывая письмо. — Но это не наша забота. Мы здесь, в Италии.

Он подошел к ней, взял за руку.

— Мы должны присягнуть новому императору. Как русские подданные. Я напишу в посольство.

— Конечно, — ответила она. — Мы сделаем, что нужно.

Николай подбежал к отцу, обнял его за ногу.

— Папа, а император — это кто?

— Это тот, кто управляет страной, — ответил Алексей, поднимая сына на руки. — Но мы сейчас не в той стране.

— А где мы?

— В Италии. Здесь наша жизнь.

— А Россия?

— Россия осталась в прошлом, — сказал Алексей, глядя на Анастасию. — Или нет?

Она покачала головой.

— Россия всегда будет с нами. В наших сердцах, в наших именах, в нашей памяти. Но жить мы будем здесь.

Алексей поцеловал ее в лоб.

— Ты права, как всегда.

Они сидели у камина — он в кресле с сыном на коленях, она на диване, положив руки на живот. Снег падал за окном, и мир был тихим и мирным. Где-то в городе зазвонили колокола — к вечерне.

— Ты не жалеешь? — спросил он.

— О чем?

— О том, что мы уехали. Что не вернулись.

— Нет, — ответила она. — Посмотри на нас. Мы счастливы. У нас есть дом, сын, скоро будет дочь. У нас есть мы. Что еще нужно?

— Правда, — сказал он.

Она посмотрела на мужа, на сына, погладила живот, где росла их будущая дочь. Вспомнила Петербург — балы, огни, музыку, шепот. Интриги, злые сплетни Марии Долгоруковой. Вспомнила изгнание, страх, унижение. Вспомнила брак по принуждению, холодные ночи, отчаянные попытки выжить.

И поняла, что все это было не зря. Каждая боль, каждая слеза, каждая обида привели ее сюда — в этот дом, в эту страну, в эту любовь.

— О чем ты думаешь? — спросил Алексей.

— О том, что никакие дворцовые бури нас больше не коснутся, — ответила она. — Мы здесь. Мы вместе. И это главное.

Он улыбнулся, взял ее за руку.

— Главное, — повторил он.

Николай заснул у него на коленях, уронив лошадку на ковер. Снег все шел, укутывая Флоренцию в белую тишину. Анастасия закрыла глаза и почувствовала, как внутри шевелится дочь — маленькая, еще не рожденная, но уже любимая.

Им не нужно было ничего больше.