Двуликая жена. Доказательство любви - Мария Шарикова Страница 20

Я стояла на пороге, раздираемая этим противоречием. Потом, медленно, бесконечно осторожно, я сделала шаг назад. Я не могла его разбудить. Но я не могла и уйти.

Я вышла из комнаты так же тихо, как вошла, прикрыв дверь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Люсиан разбил стакан. Он причинил себе боль. Потому что внутри него была такая буря, такое отчаяние, что он не мог справиться иначе. И он считал, что не достоин даже моей жалости, не то что любви.

Я глубоко вздохнула. Решение пришло мгновенно. Я не могла его разбудить, но я могла подготовиться. Я могла вернуться. С бинтами. С мазью. С запасом терпения и твердой решимостью не отступать, даже если он снова начнет возводить свои стены.

Я развернулась и быстрым шагом направилась прочь от его двери, к лестнице, в свою комнату, где, кажется, видела корпию и чистую ткань в шкафу. Я вернусь. Я обязательно вернусь. И тогда, проснувшись, он увидит, что я не испугалась. Что я здесь. Что я готова ждать и бороться, сколько потребуется. Даже если мне придется перевязывать его раны снова и снова.

Глава 12

Сознание возвращалось к нему медленно, тяжелыми, вязкими толчками. Сначала была темнота - та самая глубокая, абсолютная темнота, которую он не знал годами. Не сон, а скорее провал, пустота, в которую его сбросило изнеможение. А потом сквозь эту пустоту начали пробиваться сигналы извне: тупая, пульсирующая боль в правой руке, сухость во рту, запах застарелого воздуха в комнате и чей-то ещё, едва уловимый аромат - лаванда и что-то цветочное, нежное, не принадлежащее этому склепу.

Лусиан открыл глаза. В комнате царил полумрак, лишь узкая полоска света из-под неплотно задернутой шторы падала на ковер. Он попытался пошевелиться и тут же поморщился - рука отозвалась острой, режущей болью. Он поднес её к глазам и увидел запекшуюся кровь, глубокие порезы на ладони и пальцах. Стакан. Он вспомнил стакан. Вспомнил, как после возвращения от Фреи, после того, как он захлопнул дверь перед её лицом и перед собственным сердцем, он вернулся сюда, налил воды, сел в это кресло и сидел, глядя в пустоту. А потом руки сжались сами собой, без его воли, и хрусталь лопнул, врезаясь в плоть. Он даже не почувствовал боли тогда. Боль появилась только сейчас.

Он опустил руку и снова откинул голову на спинку кресла. Сколько он просидел так? Сколько длилось это забытье? Часы? Минуты? За окном был день, серый и пасмурный. Значит, утро давно прошло. Себастьян, наверное, уже обыскался его. И Фрея… Она, должно быть, спустилась к завтраку и узнала, что он не вышел. И что подумала? Что он снова прячется от неё? Что он презирает её настолько, что не может даже разделить трапезу?

Внезапно в его сознание вплыл обрывок другого воспоминания. Не того,что случилось ночью, а этим утром. Дверь. Приоткрытая дверь. И чьё-то присутствие. Он напряг память, и перед внутренним взором возникло размытое видение: женская фигура на пороге, бледное лицо, широко раскрытые глаза, смотрящие на него… С ужасом? С отвращением? Она стояла там, а потом исчезла. Ушла. Не приблизилась, не заговорила, просто ушла.

Фрея. Это была Фрея. Она пришла к нему, увидела его - разбитого, окровавленного, спящего в кресле и похожего на мертвеца и просто ушла.

Лусиан закрыл глаза, и горькая усмешка тронула его губы. Вот и ответ. Вот подтверждение всего, что он говорил ей вчера. Она пришла из вежливости, из чувства долга, но реальность - его реальность - оказалась слишком уродливой, слишком пугающей. И она сбежала. Как и следовало ожидать. Как и должно было быть.

Боль в руке пульсировала в такт сердцебиению. Лусиан посмотрел на порезы - они выглядели скверно, кое-где в ранках блестели крошечные осколки стекла. Рану нужно было промыть, обработать, перевязать. Но для этого нужно встать, позвать слугу, признаться в собственной слабости. А сил у него не было. Совсем. Он чувствовал себя выжатым до дна, пустым, как тот самый разбитый стакан.

Именно в этот момент он услышал шаги в коридоре. Легкие, быстрые, приближающиеся. Луис замер, прислушиваясь. Шаги остановились у его двери. Потом раздался тихий стук - настолько тихий, что он мог бы его и не услышать, если бы не обостренный слух, привыкший к ночной тишине.

-Лусиан?- голос Фреи, приглушенный деревом двери, прозвучал неуверенно, почти робко.

Он не ответил. Язык не слушался. Да и что он мог сказать? «Уходи, ты уже видела достаточно»?

Дверь медленно приоткрылась, и она вошла. В руках она держала небольшой деревянный ящик - скорее всего, в нём было что-то из её туалетных принадлежностей - и стопку чистой белой ткани. Она не посмотрела на него сразу, а остановилась у порога, переводя дух, словно готовясь к чему-то трудному.

Потом их взгляды встретились.

Лусиан ожидал увидеть в её глазах страх. Отвращение. Жалость - самую невыносимую из всех эмоций. Но он не увидел ничего из этого. Её голубые глаза были серьезны, сосредоточенны, и в них светилось что-то, чему он не мог подобрать названия. Решимость? Нежность? Она смотрела на него не как на чудовище или жалкого калеку, а как на… Как на человека, которому нужна помощь. И это было самым странным, самым сбивающим с толку из всего.

-Ты не ушла,-вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Собственный прозвучал хрипло и незнакомо.

Она сделала несколько шагов вперед, приближаясь к его креслу.

-Я уходила,-тихо ответила она, ставя ящик на маленький столик рядом с ним.-За этим.-Она коснулась крышки ящика.- У меня есть корпия, бинты и мазь, которую моя мать всегда использовала для порезов. Я не знала, найду ли я всё это в доме, поэтому сходила к себе.

Лусиан смотрел на Фрею, не в силах осмыслить её слова. Она ушла не потому, что испугалась. Она ушла, чтобы вернуться. Чтобы помочь.

-Тебе не нужно…-начал он, но она мягко, но решительно прервала его.

-Нужно,-сказала она, открывая ящик. Внутри аккуратными рядами лежали свертки чистой ткани, пузырьки с темными жидкостями, ножницы.-Дай мне твою руку, Лусиан.

Это был не вопрос. Это была просьба, облеченная в форму, не допускающую отказа. И, к своему