Старуха - Анна и Валентина Верещагины Страница 2

тростью по мраморному полу тот самый ритм, который отбивает моё сердце: свободное, довольное и абсолютно, бесповоротно своё. Восемьдесят лет — не возраст, чтобы заканчивать игру. Это возраст, чтобы начать играть по-настоящему. И, кажется, я только что сорвала самый крупный куш в своей жизни, и дело даже не в деньгах.

Розалинда Винтеборн

Холод пробирал до костей, просачиваясь сквозь тонкий шелк ночной сорочки. Он обнимал ледяными пальцами, напоминая о моем одиночестве. Замок, этот каменный склеп, спал, а я – нет. Слишком поздно для сна, слишком рано для пробуждения.

Я повернула голову к окнам во всю стену, плотно завешанными балдахинами, и всматривалась в узкую щель, где пробивался мрачный осенний рассвет. Тучное, дымчатое небо, лишенное звезд, уже пропускало белый, холодный свет.

Как же я устала...

Я зажмурилась, чувствуя, как по виску стекает горячая слеза. Нос пронзила острая боль от наливающихся слез. Я шмыгнула, глотнула прохладу и всхлипом проглотила ком горечи, заполнивший меня до краев.

Нет. Нельзя. Если я разрыдаюсь вновь, лицо опухнет, глаза покраснеют, что даст очередной повод для болтовни.

Раздался скрип двери. Вошла Саша, моя фрейлина. Не видя ее лица, я знала, оно, как всегда, бесстрастно. Приподнявшись, я уселась на край огромной постели и быстро стерла слезы тыльной стороной руки. Она склонилась в поклоне, но я едва заметила это из-за полумрака. Я ежилась от пробивавшей кожу прохлады.

– Ваше Величество, доброго вам утра.

Молчу. Ее слова были пустыми звуками, неспособными заглушить обиду и тоску.

Саша, наслаждаясь моей теперешней немногословностью, приступила к своим обязанностям и начала мой день. Она хлестко отбросила тяжелые полотна на окнах, проясняя вид тучного неба из-за стекол, и с этим звуком в покои вошли несколько рядовых служанок.

Серые облака, словно саваны, окутывали замок. Мир за стенами был таким далеким, таким недостижимым и невероятно умиротворительным.

Пока служанки, словно тени, кружили вокруг, помогая мне умыться, расчесывали мои волосы, наносили э бледную пудру на лицо, а я молча смотрела в окно.

Фрейлина распахнула тяжелые дубовые двери гардеробной, перебирая платье, периодически спрашивая о сегодняшнем предпочтении в цвете или украшениях.

– На свое усмотрение, – бросила я монотонно и опустила взгляд к звербящим ранам на пальцах. Почти на каждом пальце были содраны кутикулы до кровавых припухших ран.

Какое бы платье, туфли или серьги я ни выбрала, каждое мое решение осудят за моей спиной или, того хуже, высмеют прилюдно. Лучше продолжу оставаться неподвижно. Не хочу мутить это грязное болото, погружаться в него еще глубже.

Саша выбрала голубое, рюшастое платье, похожее на то, в котором я была вчера, затянула на спине атласные ленты, ничем не выделяющиеся жемчуга и шелковые перчатки цвета лимонного пудинга, которые, на мой взгляд, абсолютно не сочетались с цветом платьях. Наверняка, чтобы никто не заметил мои уродливые пальцы.

Глава 1.2

Этот дворец, возведённый в символ моей власти, стал моей каменной глоткой. Здесь каждый шаг взвешивают, каждое слово выверяют, каждый вздох ловят — и от этой безупречности зависит, дышу ли я завтра. Мне подрезали крылья, обрекли на оглушительную тишину моего же бессилия.

Вот и Саша... За два года моего «правления» её движения отточились до автоматизма, а взгляд, когда-то тёплый и дружеский, теперь похож на треснувший фарфор — вроде цел, но пуст. Она не видит моей боли. Или видит, и ей всё равно. Для неё я перестала быть подругой из провинции, ставшей императрицей. Я превратилась в объект, который нужно привести в порядок, нарядить и выставить на всеобщее обозрение — живое украшение для фальшивых улыбок.

Я смотрю на свои руки. Раньше они были изящными. Теперь их покрывают мелкие, но глубокие ранки — память о ночах, полных немого отчаяния. И о нём. О том, кто распахнул дверь этой золотой клетки и показал, насколько жестокими могут быть мир и люди в нём.

Я ловлю своё отражение в зеркале — бледное, чужое — и в этот момент доложат о приходе камер-фрейлины, Беатрис Хилл.

– Все свободны. Пригласите её.

Саша — дочь графа, землячка, когда-то почти подруга. Беатрис — дочь герцога Элдории, жена военачальника, будущая наследница титула. Между ними пропасть. И я в ней.

– Доброе утро, Ваше Величество.

Я оборачиваюсь, киваю в ответ её сдержанному поклону и жестом приглашаю сесть.

Она протягивает пергамент. Чёткий, холодный почерк.

– Расписание на сегодня. Завтрак с маркизой Лией Паолини. Она желает обсудить некоторые… вопросы. Затем в кабинете вас ждёт корреспонденция и…

Аудиенции. Приёмы. Письма. Бесконечный водоворот обязанностей, в котором я должна тонуть с улыбкой. Я обязана быть императрицей. А я просто… не хочу.

– …Ваше Величество, и… относительно вчерашних событий, – не успевает договорить Беатрис, как меня бросает в леденящую дрожь.

Уже все знают?

Я бледнею, поднимаю на неё взгляд. Она замолкает, её внимательный взгляд тактично опускается к моим рукам. Я и не заметила, как вцепилась в перчатки, готовая разорвать шёлк.

– Как думаешь, о чём Лия собирается говорить? – вклиниваюсь я, отчаянно пытаясь отдалить то, чего боюсь услышать.

– К сожалению, мне неизвестно.

Внутренняя дрожь нарастает, превращаясь в гул. В глазах начинают мелькать белые мушки. Звон в ушах.

– Ваше Величество? – голос Беатрис доносится словно из-под воды.

Я прикрываю глаза ладонью. Ужасная мысль: если упаду в обморок, снова приведут врачей. Они будут осматривать. Всё. Это омерзительно.

– Я… поняла. Можете идти. Благодарю.

– Как прикажете.

Едва дверь закрывается за ней, дыхание срывается. Я подбегаю к окну, с силой распахиваю его и жадно глотаю ледяной воздух, обжигающий лёгкие.

В голове поднимается невыносимый шум — словно свора гончих сливается в дикий лай с придворным шёпотом, пересудами, а над всем этим — его мерзкий, узнаваемый смех. Он пробирает до мурашек, вызывает тошноту, будто по коже ползут тысячи жгучих муравьёв.

Не могу. Я больше не могу.

Я готова на всё, лишь бы не слышать этого. Лишь бы не чувствовать этих прикосновений, не ловить этих взглядов. Меня выворачивает.

И вдруг — колокол. Где-то вдали бьют колокола. Чистый, низкий звук рассекает шум, как нож масло. В глазах проясняется. Силы покидают меня, и я сползаю на пол, спиной к холодной стене.

Стираю предательскую испарину со лба жёлтой перчаткой, которая кажется мне теперь символом всего этого фальша.

Попытаться снова?

Если они уже всё знают — терять мне нечего.

Да. Сегодня я попробую. Ещё раз.

***

Завтрак. Блеск серебра, переливы хрусталя, идеальные блюда — всё