Бедная родственница - Лина Хост Страница 19

Кэмпбелл закашлялся в салфетку. Матушка закрыла глаза и беззвучно пошевелила губами, призывая на помощь, видимо, всех святых сразу.

А Эдвин — дядюшка Эдвин улыбнулся. Не приподнял уголок рта, не дрогнул губами, а улыбнулся по-настоящему. Почти незаметно, но я успела поймать его улыбку, поймала и спрятала, потому что она мелькнула и погасла, и лицо его снова стало непроницаемым, но было поздно: я видела, как у лорда Уинтерботтома дрогнули губы, как морщинки разбежались от уголков глаз, как на одно мгновение всё это холодное лицо стало тёплым и живым.

Я отвела глаза, взяла вилку и принялась за пирог. Внутри разливалось дурацкое, неуместно тепло.

Ответ, конечно, был из фильма про гейш, снятого в Голливуде в две тысячи пятом году. Но здесь, за этим столом, в этом веке, среди серебра и свечей, он прозвучал так, будто я оттачивала его всю жизнь.

Лиззи бы гордилась. Если бы знала.

Вечером, когда гости уехали и дом затих, и матушка уже поднялась к себе, и горничные убрали со стола, и свечи в коридоре догорали, оплывая жёлтым воском на фамильные подсвечники, — за мной пришла молоденькая служанка.

Она постучала в дверь и сказала, что лорд Уинтерботтом просит мисс Макгрегор спуститься в кабинет.

Ну вот, подумала я, стягивая шаль с кресла и набрасывая на плечи. Вот и расплата. Либо нудная мораль за инцидент с леди Драммонд, с перечислением всех пунктов, в которых я была неправа, с упоминанием приличий, чести семьи и репутации рода Макгрегор. Либо оскорбление. Можно было ожидать чего угодно.

Я спустилась по лестнице, прошла по коридору и остановилась перед дверью кабинета. Постояла секунду, выдохнула, расправила плечи и постучала.

— Войдите.

Эдвин стоял у окна, спиной ко мне, заложив руки за спину, и когда повернулся, лицо его было таким же непроницаемым, как обычно, но что-то в позе было другое. Он нервно переступил с ноги на ногу, провёл пальцами по манжете, прежде чем заговорить. И мне показалось, что Лорд Уинтерботтом испытывал неловкость, и это было так непривычно, что я даже растерялась.

— Элизабет, — начал он и откашлялся. — Через три недели у меня день рождения. Будет приём. Небольшой, только соседи, но… — он снова откашлялся, — формальный.

Он смотрел куда-то мне за плечо, на массивный книжный шкаф, на корешки томов, на что угодно, только не в мои глаза.

— Я хотел бы… предложить вам и миссис Макгрегор новые платья. К этому случаю. Если вы не возражаете. Портниха приедет завтра.

Вот что подготовил лорд Уинтерботтом в этот раз. Не мораль и не оскорбление, а новые платья.

Я стояла посреди кабинета, и шаль сползала с левого плеча, и внутри у меня происходило сразу несколько вещей одновременно. Первая: я поняла, что наши платья — мои и матушкины, привезённые из маленького захолустного дома на севере, перешитые, перелицованные, застиранные до блёклости — не соответствовали высоким стандартам лорда Уинтерботтома. Не дотягивали, так сказать, до его дома, до его столовой, до его серебра и его богатых гостей. Мы были бедные родственницы в бедных платьях, и на приёме, рядом с леди Драммонд в её изумрудных шелках, мы бы смотрелись как две моли на бархатной портьере.

Обидненько, но это была правда, от которой никуда не деться. Правда смотрела на меня из зеркала каждое утро — из каждой заштопанной петлицы, из каждого побледневшего шва, из каждой пуговицы, пришитой ниткой не того цвета, потому что нитки нужного цвета кончились два года назад.

Да, да. Я знаю. Попаданка в книгах, которые я читала в прошлой жизни на моём месте отвесила бы пощёчину. Или сказала бы что-нибудь городое, с высоко поднятым подбородком: «Я, сударь, не нуждаюсь в вашей милости». Потом развернулась бы и вышла. Потом уехала бы верхом в закат, загнав лошадь до пены. Потом, через двести страниц, стала бы герцогиней и припомнила бы ему это платье.

Но я не слишком хорошо держалась на лошади. Да и загонять лошадь до пены мне было жалко — лошадь-то ни в чём не виновата. И оскорблять отказом на ровном месте человека, который неловко, криво, не глядя в глаза предлагает подарок, тоже не хотела. Он не оскорблял, а предлагал. Он даже не сказал «ваши платья никуда не годятся», хотя имел на это полное право.

Как там Булгаков писал? Никогда ничего не просите. Сами придут и сами всё предложат. Вот дядюшка и пришёл. Вот дядюшка и предложил.

— Благодарю, дядюшка Эдвин, — сказала я. — С удовольствием.

Он кивнул и плечи его чуть опустились, и я поняла, что он ожидал от меня отказа. Или скандала. Или хотя бы слёз. Или всего сразу.

— Замечательно, — произнёс он и впервые за весь разговор посмотрел мне в лицо. — Я передам портнихе. Она снимет мерки и подберёт ткани.

Я кивнула. И тут я вспомнила ещё одну цитату. Не Булгакова — выше. Сильно выше. «Просите, и дано будет вам». Евангелие от Матфея, глава какая-то, стих седьмой. В прошлой жизни я не была набожной, но некоторые вещи из Библии помнила.

— И ещё, — сказала я, чуть помявшись. — Если можно. Новое исподнее.

Эдвин выгнул бровь, но не так, как обычно. В этот раз растерянно. Бровь поднялась и зависла, и лицо под ней на мгновение стало таким по-человечески беспомощным, что я чуть не рассмеялась.

Наши панталоны (мои и матушкины) были застиранными до серости, с вытянувшимися завязками и я твёрдо знала, что новое платье поверх старого исподнего — это как позолота поверх ржавчины: снаружи блестит, а внутри стыдно. Если уж наряжаться, то целиком, от кожи, от самого первого слоя.

— Я понимаю, дядюшка Эдвин, что вы холостяк и далеки от таких тонкостей. Но если портниха сошьёт нам только верхние платья, нам придётся надеть их... как есть. Без должного исподнего, — произнесла я так мягко, как только могла, так ласково, так кротко, таким Лиззиным голоском, что мне самой стало за себя неловко. — Это было бы весьма... смело. Вы не находите?

Лорд Эдвин Уинтерботтом, тридцатитрёхлетний хозяин поместья, человек с лицом из камня и манерами из льда, покраснел. Краска пошла волной снизу от шеи, поднялась по скулам и залила уши, и шея над белоснежным воротником стала пунцовой, и он быстро отвернулся, и уставился в камин.

— Разумеется, — выговорил он, не оборачиваясь. Голос был ровный, но чуть выше обычного. —