Истинная. Право первой ночи - Мария Александровна Ерова Страница 14

А потом ударило ещё сильнее.

Первая молния рассекла тьму резким белым шрамом, и на миг весь мир ослепительно проявился в своей неприкрытой ярости: согнутые под напором ветра деревья, мокрая земля, уже пахнущая грозой, мое бледное отражение в стекле — словно незнакомая мне девушка с пустым взглядом.

И снова гром прокатился следом, низкий и раскатистый, будто небо издевательски хохотало надо мной и моими бедами.

«Какая же ты дура, Аврора. Заперта в собственном доме, как в клетке. Беременна ребенком, которого не хотела. Замужем за человеком, которого не любишь. Страдаешь по тому, кто тебя не достоин. И которому ты совершенно не нужна».

Дождь хлынул непроходимой стеной, хлесткий, беспощадный, как мои собственные мысли. Капли хлестали по стеклу, словно желая прорваться внутрь, смыть всю эту фальшь, в которую превратилась моя нелепая жизнь. Я прижала ладонь к холодному окну, чувствуя, как стекло дрожит под ударами стихии. Наверное, стоило хотя бы признаться самой себе…

Где-то там, за этой завесой дождя, был он. Тот, кого я любила. Тот, чей ребенок, возможно, сейчас растет во мне — нежеланный, неожиданный, обреченный на ложь с самого рождения.

Еще одна молния — и в ее синеватом свете я вновь увидела себя со стороны: девушка у окна, держащая руки на животе. Глаза полные слез, которые устали литься.

Гром громыхнул прямо над домом, заставив содрогнуться стены.

И я поняла, что это не просто гроза. Она словно отражала моё внутреннее состояние.

Я была этой чернотой, этой яростью, этим невыплаканным дождём. Я была этим громом, запертым внутри слабого тела, которому нельзя прорваться наружу. Я была белой молнией, что била в самое сердце, сжигая все на своем пути.

А потом… я стала тишиной. И гром, и молния стихли. И за окном теперь слышался только шум дождя.

Я успокоилась, пусть только на время. Горячее дыхание выводило свои узоры на холодном стекле. Гроза не очистила этот мир от боли и отчаяния, но немного охладила его пыл, и это уже было хорошо.

Глава 16

— Дорогая, проснись…

Кто-то тряс меня за плечо, а я никак не могла проснуться, измотанная странным чувством безысходности.

Как оказалось, я уснула прямо на стуле, так и не дождавшись Фредерика. Когда его рука в очередной раз потрясла моё плечо, я вздрогнула, с трудом оторвав голову от жесткой спинки стула.

— Аврора, — голос мужа звучал отстраненно, будто доносился из-за толстой стеклянной стены. — Послушай, дорогая. Мне нужно уехать…

— Сейчас? — прошептала я, протирая глаза. За окном едва брезжил рассвет, и комната тонула в сизой полутьме.

— Да. Дела в Суриме. Я вернусь через две недели.

Он уже был одет для дороги — темный сюртук, сапоги, новенький дорожный плащ чёрного цвета. В его глазах не было ни тепла, ни упрека — лишь усталая решимость.

— Хорошо, — кивнула я, слишком разбитая, чтобы спрашивать подробности.

Фредерик задержался на мгновение, словно хотел что-то добавить, но лишь сжал губы и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть, прислушиваясь к стуку копыт запряжённых лошадей за окном, пока они не растворились в утренней тишине.

«Это к лучшему» — убеждала я себя. У меня будет время подумать. Обо всём. О себе, о Фредерике, о Таурусе. О ребёнке…

Но мысли путались, как нитки в неумелых руках девочки, что только начала заниматься вышивкой. Ребенок. Таурус. Фредерик. Ложь. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательские слезы, которые никак не желали меня оставлять.

Днём я немного отвлеклась, ведь на мои плечи теперь легло не только домашнее руководство прислугой, но и те дела, которыми обычно занимался Фредерик. Нужно было сходить на конюшню, птичий двор и заняться составлением расходов на следующий месяц. Всё это было невероятно скучно, но в то же время отвлекало меня от скорбных мыслей, и успокаивало, не давая раскисать.

Но вот наступила ночь, и я опять осталась один на один со своей проблемой. Я была молчалива, а потому Каролина не пыталась меня как-то расшевелить, понимая, что мне нужно время. Иногда такое случалось со всеми, и эта девушка чувствовала, когда нужно вмешиваться, а когда нет.

Я уже готовилась ко сну, когда мне послышался странный звук, словно кто-то постучал в окно. Сначала я списала всё на дождь или ветер, сегодня они были намного тише, чем вчера, но всё же стихия ещё была в своём праве.

Закрыв глаза, я услышала, что звук повторился. Нет, это не могло быть совпадением! Поднявшись, с быстро бьющимся сердцем, я осторожно подошла к окну. А, заглянув в него, сразу отпрянула. Казавшийся бледным, мокрый от дождя и растрёпанный от ветра, за ним на карнизе стоял Таурус.

Взяв себя в руки, я открыла окно, пропустив его внутрь. Не для того, чтобы привечать, как в прошлый раз, а чтобы не скомпрометировать себя перед слугами, если кому-то из них взбредётся прогуляться под окнами перед сном.

— Что ты тут делаешь⁈ — громко и возмущённо зашептала я, хотя у самой при его появлении сразу же знакомое тепло побежало по телу.

— Не кричи, — знакомый голос прозвучал в темноте, и тут же ладонь легла на мою руку.

— Таурус… Ты… как ты посмел… — я попыталась отстраниться, но его пальцы мягко сжали мое запястье. — После всего, что случилось… После твоих жестоких слов…

— Я скучал, — просто и обезоруживающе прошептал он, и его холодные губы тут же коснулись моей шеи.

Я замерла. Это было неправильно. Опасно. Глупо. Но его прикосновения разжигали во мне такой огонь, от которого покалывало в пальцах.

— Уходи, — слабо протестовала я, но он лишь вздохнул — громко, возбуждённо, неистово. — Я не хочу тебя… видеть.

— Врешь, — он знал это наверняка. Наверное, это было очевидно по одному моему облику, что уж было говорить про взгляд и прочие ощущения.

Его ледяные руки скользнули под мою ночную рубашку, сразу же вызвав во мне настойчивый трепет. Я пыталась сопротивляться, но тело предательски отзывалось на каждый вздох, каждый его шёпот.

— Ты не должен был приходить, — едва не стоная от наслаждения, продолжала только на словах сопротивляться я.

— Я не должен был приходить, — целовал он мои плечи, — но думал только о тебе. Ты моя истинная, а потому настоящее удовольствие я могу испытать лишь с тобой…

— Мы не можем быть вместе…

— Можем, — его ласки стали