Очерки истории кибернетики в СССР - Василий Дмитриевич Пихорович Страница 36

Но автора это мало волнует. Он продолжает клеймить тех советских ученых, которые, тоже считая существующую в то время в СССР систему управления экономикой недостаточно эффективной, пытались ее улучшить путем внедрения последних достижений науки и техники:

«По своим прямым результатам асунизация управления промышленностью в конечном итоге оказалась такой же «кукурузой», как и затея Хрущева. Были затрачены колоссальные средства, а эффект от совершенствования управления отсутствовал полностью – экономика тормозила от года к году, и в 1980-е рост остановился вообще».

Автор, к сожалению, не указывает, какие именно средства были затрачены на внедрение АСУ и откуда у него данные о том, что эффект от совершенствования управления отсутствовал полностью. Есть подозрение, что с никакими данными он даже не пытался познакомиться. Ведь достаточно ему было бы заглянуть хотя бы в Википедию, чтобы увидеть, что его утверждения не соответствуют действительности. Так, согласно этому ресурсу, среднегодовой рост национального дохода в СССР за 1981–1986 годы составил 3,5 %. Рост ВВП США в 80-е годы составил в среднем 3,0 % в год. Если же взять те годы, о которых пишет автор, то есть когда действительно массово внедрялись АСУ, то мы получим нечто ровно противоположное его утверждениям: в 1966–1979 гг. среднегодовые темпы роста национального дохода в СССР составляли 6,1 % (США – 3,1 96, Японии – 7,4 %, ФРГ – 3,4 %, Франции – 4,4 %, Великобритании – 2,2 %).

Но скажу честно, что вряд ли бы стоило тратить время на эту статью, если бы в ней не было и довольно ценных мыслей и фактов, далеко выходящих за пределы рутинной антисоветчины. Вот одна из таких мыслей:

«Кибернетика стала брэндом, под которым в СССР внедрялась западная экономическая теория. В ответ на претензии по поводу «отхода от марксизма» здесь явно или неявно звучало обвинение в мракобесии, – мол, это при Сталине были «лженауки» и «продажные девки», а вот теперь происходит прогресс. «Метастазы» кибернетики поражали одну отрасль за другой. Лидировали экономика и биология.

В 1963-м создается целый институт – Центральный экономико-математический (ЦЭМИ). Именно здесь под флагом экономической кибернетики разрабатывается СОФЭ – система оптимального функционирования экономики, то есть определенная теория с развитым математическим аппаратом, позволяющим оптимизировать экономические решения. Неслучайно в числе ведущих экономистов перестройки оказались академики Станислав Шаталин и Николай Петраков, работавшие именно в этом институте… Кстати, одна из ведущих неформальных организаций – клуб «Перестройка» – тоже базировалась в ЦЭМИ.

Уже в 1964-м появляется на русском языке, правда только для научных библиотек, содержащий основы математической экономики и популярнейший американский учебник Пола Самуэльсона, своего рода «Капитал» для экономистов-математиков».

А вот еще одна цитата в том же роде:

«Победа кибернетики в общественном сознании позволила советским экономистам постепенно уходить от марксизма или, по крайней мере, производить некие теоретические гибриды. Появление вычислительной техники объективно потребовало формализации экономических знаний, и, поскольку на Западе математические методы в экономике, прежде всего в теории, использовались очень давно, они стали осваиваться в советских НИИ и на кафедрах.

В отличие от философии и других гуманитарных наук, где идеологическая цензура ограничивала зарубежные публикации, под вывеской «экономико-математические методы» было опубликовано большинство ведущих западных работ XX века».

Вряд ли это отличие можно назвать таким уж кардинальным. Если даже труды западных философов печатали в СССР чуть меньше, чем экономистов (хотя на самом деле печатали, особенно, представителей так называемой логики и методологии науки, не говоря уж о философских писаниях известных западных ученых типа В. Гейзенберга), то под видом так называемой «критики буржуазной философии» их взгляды популяризировали гораздо шире, чем это делалось у них на родине.

«Другим направлением, родственным кибернетике, стало широчайшее распространение теорий, связанных с управлением: сетевое планирование, теория управления, прогнозирование, системные исследования, исследование операций и т. п. Особую же роль сыграли научные разработки в военном секторе экономики Запада. Ими зачитывались и их активно цитировали как образец передовой науки. В СССР практически на всех руководящих постах трудились инженеры по образованию, и им был чрезвычайно близок технократический проектный подход. Казалось, что если заменить «план» «программой», если заимствовать у Запада систему постановки целей с последующим развертыванием их в систему задач, где возможны поиски оптимума, то что-то изменится, станет обоснованней и эффективней. Последние двадцать лет советского времени широко использовались такие инструменты управления, как «программы» – научно-технические, комплексные, а то и просто общенародные (типа продовольственной и жилищной). И все это, подчеркиваю, было напрямую связано с кибернетикой. Те же авторитеты, те же технологии».

Здесь автор очень верно отмечает, что в СССР, особенно в среде руководства, в том числе и научного, в последние десятилетия господствовала мода на западные теории управления. Но с кибернетикой это можно связать разве что путем «подчеркивания». К этому времени на Западе кибернетики или уже давно не существовало как отдельной науки, или она перешла на маргинальное положение. Что же касается СССР, то здесь далеко не все сторонники кибернетики были приверженцами западных теорий управления. И уж точно не был таковым В. М. Глушков, которому автор безапе-ляционно приписывает роль примирителя этих западных теорий и советской практики планирования:

«Правда, возникали трудности. У Мольера Журден обнаруживает, что он говорит прозой. После появления кибернетики те, кто изучал экономику, а также продвинутые начальники узнали, что они занимаются УПРАВЛЕНИЕМ. Это слово сегодня кажется обычным и затертым от частого употребления. Но в советских условиях главным все-таки было ПЛАНИРОВАНИЕ, и вовсе не случайно главным хозяйственным органом был ГОСПЛАН: руководство народным хозяйством означало составление плана, организацию его выполнения, контроль и учет. Появление «западных» методологических кунштюков создало проблему. Надо было как-то примирить ведущую роль ГОСПЛАНА и планирования с кибернетическим УПРАВЛЕНИЕМ как главной теоретической функцией. Те, кто работал на Госплан и разрабатывал автоматизированную систему для этого комитета, не могли признать никакой общей функции под названием «Управление» – потому-то здесь и разрабатывали Автоматизированную систему плановых расчетов (в АСПР нет слова управление!). Потому-то и вышеупомянутая ОГАС создавалась для «управления и планирования». Только так удалось совместить привычные термины и практику, только так можно было изъясняться в системе, где ведущим все-таки был ГОСПЛАН».

Сравните сами, насколько это «совместимо» с точкой зрения самого Глушкова:

«Трезво говоря, АСУ в масштабе предприятия – и для нашей, и для мировой практики – уже не диво.