Что происходит с миром? - Артём Плетенчук Страница 34

Чтобы удержать влияние, классические элиты идут на смешанные формы. Приглашают владельцев платформ в советы по цифровому развитию, покупают доли через государственные фонды, создают совместные предприятия, строят «суверенные» аналоги глобальных сервисов, вводят индивидуальные режимы регулирования под конкретные компании. Иногда это похоже на тихую капитуляцию: технический мозг новой инфраструктуры остаётся у техноэлит, а старый политический класс задним числом легализует уже сложившийся порядок вещей. Иногда на сделку: «вы даёте нам управляемость, мы даём вам особый статус».

Для самих техноэлит это тоже не прогулка по парку. Они понимают, что государство по-прежнему контролирует силовой аппарат, налоги, регуляторов, суды. Слишком открытый конфликт может закончиться рейдами, уголовными делами, блокировками, принудительной «национализацией». Поэтому технологические и институциональные элиты стараются говорить на языке старого верхнего этажа: участвуют в форумах, финансируют «правильные» проекты, демонстрируют лояльность, обещают цифровой суверенитет и рабочие места. На публике жмут руки — по факту конкурируют. Власть сделалась двусторонней зависимостью: каждая сторона может разрушить систему, но не может её удержать в одиночку.

И всё же баланс постепенно смещается. Там, где раньше решали, кому принадлежит завод или телеканал, теперь решают, кто контролирует точку входа в мир — смартфон, аккаунт, платёжный инструмент, цифровую идентичность. Политик может оставаться формально вторым лицом государства, но если платформа ограничивает его охваты, его реальное влияние на аудиторию тает. Банк может числиться «системообразующим», но по факту превратиться в витринное приложение с логотипом, а все транзакции будут проходить по инфраструктуре CBDC. Внешне старый фасад власти сохраняется, но реальный рычаг всё чаще находится в руках тех, кто проектирует интерфейсы и управляет инфраструктурой.

В этом и заключается шок для старых элит. В их распоряжении по-прежнему законы, армия, спецслужбы, налоговая система, крупные банки и медиахолдинги — казалось бы, полный набор для контроля над страной. Немыслимо признать, что этого вдруг не хватает. Но каждое новое поколение граждан живёт уже не в рамках газетной полосы и новостного выпуска, а внутри цифровых экосистем. И сколько бы ни укрепляли кабинеты, конечное решение всё чаще принимается на экране приложения — там, где полномочия распределяются уже по другим правилам.

И каждый такой незаметный сдвиг, каждая новая сделка между кабинетом и серверной напоминают: власть всё меньше живёт в официальных кабинетах и всё больше — в реальном взаимодействии с пользователями. Старое поле, где играли классические элиты, внешне почти не изменилось. Но правила партии переписаны. На нём появились игроки, которые никогда не баллотировались и не командовали полками, но контролируют то, что сегодня важнее любого приказа: доступ.

Потеря монополии на формирование картины мира

Долгие десятилетия главным неочевидным преимуществом элит была не только собственность, но и знание. Они знали больше, чем остальные. Видели больше цифр, больше закрытых отчётов, больше служебных записок. На их стол попадали материалы, которые для остальных либо не существовали, либо превращались в пару фраз в новостях. Если обычный человек видел два абзаца сообщения, то наверху видели десятки страниц анализа к этим двум абзацам.

Эта монополия держалась не на заговоре, а на инфраструктуре. У верхнего этажа были свои аналитические центры, think tank’и55, службы безопасности, внутренние исследовательские отделы. Люди, которым платили за то, чтобы они целыми днями читали, сравнивали, ездили в командировки, собирали «картинки по миру». У этих людей был доступ к тому, чего снаружи почти никто не видел: сырая статистика до публикации, полевые отчёты, внутренние сводки спецслужб, закрытые презентации банков и корпораций. На основе этого рождалась та самая «официальная картина происходящего», которую потом по капле разливали через медиа и речи.

Снизу это выглядело как естественный порядок вещей: одни живут «в реальности», остальным достаточно кратких объяснений. Можно было спорить с выводами, но почти невозможно было собрать свою альтернативную модель мира — просто не хватало исходных данных и времени. Чтобы понять, как устроена экономика, миграция, безопасность, нужно было жить внутри этих потоков информации, а туда пускали по спискам. В результате элиты контролировали не только решения, но и рамку, в которой вообще задаются вопросы: что считать проблемой, что — шумом, где «кризис», а где «рабочие колебания».

Пока мир оставался таким, монополия на картину реальности казалась чем-то естественным, почти как горы и моря на географической карте. Есть вершина, с неё видно дальше — и те, кто наверху, решают, что именно считать «истиной для остальных». Затем архитектура информации начала меняться быстрее, чем успевали укреплять старые этажи власти. И внезапно оказалось, что способность видеть дальше уже не привязана жёстко к одному-двум слоям общества.

Интернет первым дал трещину по этой стене. Для тех, кто помнит жизнь «до сети», разница понятна без примеров: раньше за нужной книгой нужно было идти в библиотеку, искать «знакомого в институте», который разбирается в требуемом вопросе, выписывать журналы, ждать ответа бумажным письмом. Любая серьёзная тема означала месяцы поиска и ожидания. С появлением поисковиков всё это сжалось до нескольких запросов и вечера за монитором. Отчёты МВФ, стенограммы парламентских слушаний, статьи западных журналов — то, что раньше лежало только на столах у «важных людей», вдруг оказалось на экране у студента из спального района.

Но вместе с доступом пришло другое ограничение: слишком много всего и слишком мало сил это переварить. Мир раскрылся, но не в виде ясной картины — в виде лавины ссылок, таблиц, противоречивых интерпретаций. Чтобы из этого хаоса собрать что-то цельное, по-прежнему нужны были навыки и время. Нужно было уметь читать технический и бюрократический английский, вылавливать смысл из километров текста, разбираться в базовой статистике, уметь отличать данные от мнений. У большинства на это просто не было ресурса: после работы и быта оставались силы на новости и пару комментариев, а не на самостоятельную аналитику.

Элиты в этот момент монополию не потеряли, а перенастроили. Они первыми сделали интернет своим инструментом: подключили платные базы, заказали мониторинг, встроили в аналитические отделы новые источники. К закрытым сводкам добавились агрегаторы открытых данных, коммерческие исследования, данные с браузеров и устройств. Разница была в том, что наверху этим занимались команды людей, для которых «копаться в информации» — рабочий день. Внизу интернет чаще становился фоном: поток новостей, несколько любимых блогеров, редкие попытки «разобраться поглубже», которые быстро разбивались о нехватку времени.

В результате интернет вскрыл монополию на доступ, но почти не тронул монополию на сборку картины. Стало труднее скрывать грубые вещи, стало сложнее поддерживать одну единственную версию событий, но право на системное понимание оставалось у тех, у кого были люди, методики и оплаченные часы на разбор информационного шума. Стена перестала быть глухой, в ней появилось множество дверей и трещин, но снаружи всё равно стоял один и тот же вопрос: кто вообще умеет через эти двери ходить и что-то внятное выносить обратно. Именно в этот зазор — между доступом и пониманием — потом и вошли нейросети.

Чтобы понять, почему нейросети так выбивают почву из-под ног элит, надо сначала убрать вокруг них магический туман. По-человечески нейросеть — это не «искусственный разум из фантастики», а машина, которая наелась чудовищным количеством текстов, программных кодов, изображений и научилась угадывать, какой смысл уместен дальше. Она не «знает будущее», она просто очень хорошо продолжает мысль: подбирает слова, формулы, аргументы так, как это делали миллионы людей до неё. Только в отличие от людей, она это делает за секунды.

Для описания устройства нейросетей обычно приводят следующий пример. Представьте клавиатуру на телефоне: вы набираете первые буквы, и она предлагает возможные варианты слов для выбора. Нейросеть работает так же, только вместо переписки с друзьями она видела библиотеки, архивы, новости, учебники, форумы, чаты. На этапе обучения ей многократно показывали: вот кусок текста, вот слово, которое стояло дальше. Ошиблась — параметры внутри чуть подкрутили, попала —