Что происходит с миром? - Артём Плетенчук Страница 31

стол, несколько человек в дорогих костюмах решают судьбы стран и миллиардов. Они якобы знают всё наперёд, запускают кризисы по расписанию, дёргают за ниточки, а остальным остаётся только догадываться, «что задумали наверху». В этой картинке у обычного человека одна роль — статист. Можно возмущаться, можно строить теории заговора, но нельзя всерьёз считать, что от твоих решений что-то зависит. Где-нибудь в интервью появляется умный дядя с бородой и авторитетным видом подтверждает: «Там наверху сидят очень умные люди, всё уже давно просчитано». Публика кивает — картинка складывается.

Забавно, но такой образ удобен почти всем. Тем, кто внизу, он даёт простое и комфортное объяснение: если где-то там, наверху, зреет и исполняется всесильный заговор, то моя жизнь и мои выборы уже мало что решают. В бытовой речи даже закрепились короткие дорожки-оправдания: «всё равно ничего не изменить», «любой бунт — тоже часть системы», «всегда так жили». Фраза «всё равно всё расписано за нас» по тону звучит как приговор в суде, но при этом одновременно — и как освобождение от ответственности. Можно не отвечать за собственные решения, не разбираться в механике процессов, не учиться. Зачем напрягаться, если «игра куплена, а лучшие места давно проданы»?

Тем, кто наверху, этот миф дарит удобный ореол всемогущества. Если люди верят, что ты контролируешь всё, тебе не обязательно контролировать всё на самом деле. Достаточно лёгкого жеста — палец вверх, движение бровями в нужную сторону — и все вокруг уже читают это как знак: «Большой начальник вершит судьбы». Достаточно поддерживать ощущение, что хаос — это часть большого плана, а любой провал — хитрый ход в долгую. Достаточно подбрасывать идею, что «там наверху всё настолько сложно, что лучше туда не лезть». В такой оптике влияние можно удерживать гораздо дольше, чем позволяют реальные возможности.

Проблема даже не в том, что эта картинка из политического триллера «плохо описывает реальное положение дел». Проблема в том, что реальный мир всё наглее ей противоречит — так явно, что это начинает замечать уже рядовой гражданин. В предыдущей главе мы уже видели, как распадается единый глобальный зал и превращается в набор коридоров, закрытых блоков, несовместимых правил. Деглобализация ломает устройство мира не только для обычного человека, но и для тех, кто привык сидеть на «верхнем этаже». Они тоже оказываются зажатыми в узкие проходы юрисдикций, санкций, регламентов, технологических блокировок. Они тоже зависят от решений, которые принимаются не ими.

Не стоит поддаваться иллюзии: наверху нет богов и почти нет древних аристократических династий. Там живут вполне приземлённые люди, у которых в какой-то момент сложилось: кто-то успел вскочить в приватизацию или сырьевой бум, кто-то встроился в поток госзаказов, кто-то оказался в нужном кабинете рядом с нужным начальником, кто-то стоял у истоков удачно взлетевшей корпорации или цифровой платформы. Их деньги — не наследуемая магия «старого рода», а смесь удачного времени, доступа, цинизма, грязноватых сделок и иногда просто везения.

Если убрать киношный фильтр восприятия, то «элиты» — довольно конкретный слой. Это люди и группы, которые со временем оказались в комнатах, где решается больше, чем размер собственной зарплаты: распределяются крупные деньги, подписываются законы, управляется инфраструктура, формируются регламенты, запускаются большие проекты. По-человечески они всё те же — со своими страхами, ограничениями и ошибками, просто с другим масштабом последствий. Так исторически сложилось, что именно их решения начали определять жизнь остальных — и вокруг этого распределения ролей и строился тот самый негласный общественный договор, о котором мы говорили ранее.

Общество долго жило с этим негласным договором: Мы — внизу — даём вам налоговую базу, терпим ваши ошибки, признаём ваши полномочия. Вы — наверху — берёте на себя ответственность, риски и сложные решения. Обещаете минимум предсказуемости: чтобы не рушилось всё разом, чтобы деньги были хоть как-то стабильны, чтобы кризисы происходили не каждый месяц, а войны — не каждый год.

Этот договор нигде не был подписан, но долго работал ровно так: «вы нам — порядок и рост, мы вам — власть и доступ к ресурсам». Сегодня он трещит по швам. Стабильности всё меньше, предсказуемость исчезает даже для тех, кто привык чувствовать себя хозяином положения. Решения наверху всё чаще выглядят как нервные реакции, а не как продуманная стратегия. И чем сильнее ломает мир деглобализация, тем яснее становится: элиты больше не стоят над штормом. Они внутри него.

Даже в более спокойные времена элиты не были монолитным блоком, скорее — слоёным пирогом: конкурирующие кланы, корпорации, ведомства, которые часто сами не до конца понимают, куда их несёт. Они были способны выдавать скоординированные, выгодные всем решения только тогда, когда сама структура мира оставалась понятной и стабильной. Но мир меняется, и старые инструменты — деньги, медиа, институты — начинают работать совсем не так, как двадцать лет назад.

Удобно представлять власть и миллиардеров как всемогущих кукловодов, но правда куда проще. Элиты тоже люди, и страх потери всё чаще руководит их действиями. И этот страх не выдуман. Чтобы почувствовать его, достаточно заглянуть не в конспирологические ролики, а в будни тех, кого мы привычно записываем в «верхний этаж». Там мало мистики и много Excel, дедлайнов, нервных переписок и опоздавших решений — того самого хаоса, который снизу так легко принять за «хитрый план».

Если без клише описать, на что похожа жизнь элит, получится похожей на перегруженный офис с дорогими костюмами. Те же ранние подъёмы после поздних ужинов, те же головы, гудящие от алкоголя и недосыпа, те же бесконечные чаты и письма с пометкой «срочно». Просто вместо вопроса «успеем ли сдать отчёт клиенту» — «успеем ли закрыть дыру в бюджете региона», вместо сорвавшегося контракта — завод, который может встать, если партнёр в другой юрисдикции сменит правила игры.

Днём эта жизнь выглядит как парад: форумы, дискуссии, встречи с делегациями, уверенные речи про «стратегическое видение» и «долгий горизонт». В новостях это превращается в картинку всесильного контроля. Но за кулисами те же люди в те же самые дни листают списки с новыми санкциями, перечитывают сценарии в Word и шепчутся о том, что никто не понимает, где окажется их бизнес через два года и в каком статусе будет их страна.

По-человечески это смесь привилегий и постоянного страха. Да, у них лучше отели, дорогие школы для детей и место без очереди в кабинет чиновника. Но фоновое чувство — не «мы управляем миром», а «нас может накрыть вместе со всеми, только громче и больнее». Любое неверное движение — это не просто минус к премии, а сотни закрытых точек, срыв госпрограммы, гнев начальства, риск уголовного дела и даже потери всего нажитого.

Так что в реальности элиты живут не над штормом, а внутри него. У них больше инструментов и подушек безопасности, но гораздо больше и точек, где может рвануть. Снизу это легко принять за хитрый многолетний план, но изнутри ситуация куда больше похоже на постоянную попытку доехать до следующего поворота, не вылетев с трассы и не поссорившись по дороге со всеми, кто сидит рядом с рулём в других машинах.

Так было не всегда. Долгие годы наверху работало негласное правило: чутко ловишь линию, не высовываешься, не раскачиваешь лодку — система тебя прикроет. Принадлежность к уровню сама по себе была бронёй. На верхних этажах — круговая порука и негласное «своих не сдаём», на нижних — общие интересы: всем выгодно, чтобы поток денег и полномочий шёл по привычным каналам. Ошибки прощались, если не превращались в скандал; риск поощрялся, пока не задевал чужие зоны влияния.

В этом мире можно было верить, что контроль над ресурсами и институтами почти автоматически означает контроль над реальностью. Пока у тебя в руках банк, министерство, телеканал, крупный подрядчик, — «мир будет слушаться». Корочки удостоверений, кабинеты с флагами, подписи под законами и строгий вопрос «с кем согласовано?» работали как магические слова. Они открывали двери, гасили конфликты, превращали личные интересы в «государственную необходимость». Верхний этаж мог позволить себе ощущение: шторм идёт где-то внизу,