Что происходит с миром? - Артём Плетенчук Страница 22

для прибыли и роста: рынки, льготы, дешёвые кредиты. Технократы и эксперты рисовали схемы реформ, программы модернизации, национальные проекты. Они спорили, торговались, иногда жёстко конфликтовали, но всё равно были вынуждены договариваться между собой. Потому что понимали: если система в целом рухнет, проиграют все. Никто не хотел оказаться последним ответственным за новый хаос.

Решения, принятые в этом клубе, спускались вниз уже в виде готовых пакетов: законов, реформ, бюджетов, инфраструктурных проектов, международных договоров, медиаповесток. Рядовой гражданин видел только верхушку — новый налог, новый завод, новую трассу, новый сюжет по телевидению. Так работала связка: сила, деньги, инфраструктура и смыслы. Именно через неё традиционные элиты удерживали управляемость. Их преимущество было не только в доступе к ресурсам, но и в скорости координации: они могли согласовать между собой сложные вещи быстрее, чем общество успевало разобраться и возразить.

Если собрать всё сказанное в одну формулу, картина получится приземлённой, без мистики. Могущество традиционных элит держалось на том, что они одновременно контролировали легальную силу и могли в крайнем случае применить её; управляли денежной системой и перераспределяли последствия кризисов; решали судьбу инфраструктуры, через которую шла жизнь и развитие; задавали рамки «нормальной» жизни через медиа, образование и официальную культуру; и могли согласовывать эти элементы между собой в узком клубе, не вынося каждое решение на открытый спор.

Пока этот набор давал обещанный результат — рост, понятное завтра, постепенное улучшение быта, — общественный договор работал почти автоматически. Его редко проговаривали вслух, он жил в ощущении: «да, вверх далеко, но в целом курс верный, мир становится безопаснее и богаче». Страх хаоса и надежда на «жизнь детей получше» держали систему в тонусе лучше любых лозунгов.

Проблема в том, что этот режим оказался не вечным. Рост замедлился, кризисы участились, выигрыши распределялись всё менее равномерно. В жизни людей стало накапливаться больше вопросов, чем ответов: почему цены растут быстрее зарплат, почему «временные меры» затягиваются на годы, почему обещанный прогресс всё чаще ощущается как ухудшение. У элит при этом оставались те же рычаги — сила, деньги, инфраструктура, медиасреда, — но готовых объяснений становилось всё меньше. Старые формулы больше не совпадали с опытом. С этого разрыва между обещанием и реальностью и начинается медленная эрозия доверия.

Эрозия доверия

Разрушение доверия началось малозаметно — с несходящихся мелочей. Обещали «в срок» — приходило «движемся согласно отчёту». Говорили «встанем на рельсы роста» — в действительности закрывали цех и советовали «переучиться на другую специальность». Поколение, воспитанное на сюжете «каждый год лучше прошлого», вдруг стало ловить неровности: производительность растёт быстрее зарплат, «временные меры» живут годами, у «единого окна» множатся очереди, а новости всё чаще объясняют провалы «сложными обстоятельствами».

Доверие — это не любовь к власти, а режим по умолчанию: ты веришь, что система в целом держит слово. Если наверху говорят «будет так», оно примерно так и будет. Законы не поменяются задним числом, деньги не обесценятся за ночь, твой сегодняшний труд завтра не окажется мусором. В этом смысле доверие — кредит, который власть берёт у общества под залог будущего. Пока платежи по этому кредиту поступают вовремя, в договор никто не вчитывается. Когда обещания систематически расходятся с опытом, кредитная линия доверия начинает сжиматься, а внутри у людей включается тихий счётчик сомнений: «оно вообще того стоит?».

Первый большой надлом пришёл через экономику. В 1970-х мир получил удар по ценам на энергию и отказ от жёстких правил денег. «Нормальность» перестала быть гарантией: можно честно работать и всё равно проснуться среди инфляции, сокращений и «временных трудностей». Под новые условия элиты тихо переписали части договора: перенесли производство туда, где дешевле рабочая сила и мягче нормы; поставили во главу угла акционерную стоимость и отчёт за квартал; ослабили профсоюзы, которые раньше были посредниками в переговорах. В их логике это было рационально: так система казалась устойчивее и выгоднее.

На графиках рост ещё какое-то время держался — его подпирали кредит и маркетинг. Полки заполнялись товарами, кредиты позволяли покупать то, что раньше было недоступно. Но у людей возникло чувство подмены: вещей стало больше, уверенности — меньше. Любая неуклюжая реформа, приватизация или «оптимизация» уже воспринималась не как исключение, а как ещё один сломанный кирпич в распаде договорённостей. Обещание «если будешь стараться, будешь жить лучше» перестало звучать как гарантия: человек мог сделать всё «правильно» и всё равно оказаться в убытке.

Потом ударила политика. Войны без побед — Вьетнам, Суэц, Афганистан, Сомали, Чечня и другие — показали: даже могущественные государства могут увязнуть и выйти ни с чем. Скандальные расследования, утечки, записи переговоров, разоблачения спецопераций и внутренние договорняки оголяли ненадёжность системы. Оказывалось, что наверху сомневались, торговались, играли в комбинации, а людям продавали простой плакат: «мы знаем, что делаем».

Когда крупные решения объяснялись красиво, а заканчивались провалом, закреплялась простая мысль: «они лучше управляют картинкой, чем реальностью». В головах оседало: нам врут — не обязательно в духе заговоров, а просто потому, что слова перестали совпадать с последствиями. Публичные признания ошибок становились реже; вместо них появлялись оправдания, перенос дедлайнов и поиск «виноватого исполнителя». Театральность росла, и сцена всё чаще вступала в конфликт с жизнью зрительного зала.

К этому моменту начинают обнажаться подпорки системы: становится видно, что многие конструкции работают не ради исчезновения проблем, а ради их управляемого обслуживания. Бюрократические контуры, страховые схемы, «цифровые сервисы» и надзорные органы живут от того, что поток жалоб, нарушений, отчётов и проверок не исчезает, а идёт ровной струёй. Пока экономика растила пирог, этот перекос прятался в общем движении; как только рост дал сбой, стало слышно, как всё скрипит. Формально процедуры выполняются всё точнее, отчёты становятся всё толще, интерфейсы — сложнее, а базовое ощущение у людей одно: система занята собой, а не решением того, ради чего её придумали.

Медиасреда только усилила этот эффект. Экранов и каналов стало больше, и прятать провалы логики оказалось сложнее. Люди стали всё больше замечать несостыковки в реальном времени: одно ведомство говорит «всё под контролем», другое — «временные перебои», а на земле пустые полки и очереди к банкомату. Любой «кризис доверия» сразу порождал разговоры на кухне и в кругу друзей, временами попадая в выпуски новостей.

Слова обесцениваются, как валюта при высокой инфляции: их много, они звучат красиво, но покупательная способность падает. Объявляют «историческую реформу» — и все вспоминают три предыдущие, которые обещали то же самое. Базовый режим восприятия меняется: если раньше по умолчанию верили и иногда сомневались, теперь по умолчанию сомневаются и иногда верят.

Когда доверие истончается, власть по привычке затягивает пояс безопасности: больше контроля, больше «особых порядков», больше «точечных ограничений». Камеры, правила посещения, доступ только «по паспорту». На короткой дистанции это работает: шум стихает, отчёты зеленеют, очередной скандал формально закрыт. Но с каждым новым регламентом граждане быстрее ищут обходы. Обмениваются товарами и услугами без регистрации бизнеса, уходят в наличные, игнорируют избыточные процедуры, формально подписывая всё, что требуют.

Лояльность перестаёт быть безденежной и превращается в субсидию: «сколько вы заплатите, чтобы я продолжал верить и подчиняться». Там, где раньше работала репутация, приходится удерживать силой, льготами и единоразовыми выплатами. Такой способ дорог и недолго держит. Управление дорожает: деньги уходят не на дело, а на трение — охрану, юристов, страхование, компенсации, «точечные» льготы и экстренные PR-вставки. Чем меньше верят, тем больше платят — и тем меньше остаётся на результат.

Ошибки начинают накапливаться быстрее, чем система успевает их переваривать. То, что раньше гасилось одним регламентом, разрастается в цепочки сбоев: сбой поставок — пустые полки — панические закупки; киберинцидент — замороженные счета — остановка платежей; скачок тарифов — каскад банкротств подрядчиков — срыв госзаказов. Каждый новый «патч» чинит одну трещину и ломает соседний узел.

В хорошо смазанной системе