То, что внизу - Александр Науменко Страница 9

Последние пять минут он не дышал, но тело ещё подрагивало. Тёмные линии под кожей пульсировали. Потом замерли. Застыли. И через несколько минут начали бледнеть, как бледнеет синяк на третий день.

Я сидел рядом всё это время. В полутора метрах. Не касаясь. Перчатки не снимал, руки держал при себе, хотя всё внутри кричало: возьми его за руку, не дай уйти одному. Но он сам сказал «не трогай». И я не трогал.

Я встал. Посмотрел на тело. На вход в пещеру, зиявший в трёх метрах правее. Этого существа видно не было. По крайней мере, пока. Потом повернулся и пошёл к машине, как зомби, ничего не соображая.

Три километра по тропе. Через молодой зелёный лес, мимо журчащего ручья, под серым небом. Я шёл и ревел. Не плакал, а ревел, открыв рот, скривив лицо, выдавливая из себя рваные, уродливые звуки, которые лес проглатывал и не возвращал. До конца не верилось во всё происходящее. Это казалось безумием, плохим сном. Но нет. Володька умер, а существо было в реальности.

На полпути я остановился и сел на корточки у ручья. Опустил руки в воду, ледяную, весеннюю. Смотрел, как струя обтекает мои пальцы в грязных перчатках. Пальцы не слушались. Я попытался сжать кулак и не смог. Мышцы дрожали, каждая в своём ритме, как расстроенный оркестр. Я поднёс руку к лицу и осмотрел перчатку. Ткань грязная, в глине и известняковой крошке, но без тёмных пятен. Без маслянистой плёнки. Я проверил вторую руку. Чисто. Проверил колени, живот, грудь. Комбинезон порван на животе, кожа под ним ободрана, сочится сукровицей, но сукровица розовая, нормальная, человеческая. Ни черноты, ни бурых разводов.

Потом я вспомнил, как Володька снял перчатку там, в зале. Как коснулся пола голой рукой. Как потом потёр этой рукой лицо. Как дрянь попала ему на губы, в рот, в лёгкие. А я перчатки не снимал. Ни разу. Даже когда тянул его за лямку обвязки. Даже когда полз по наклонному ходу. Случайность. Привычка. Двадцать лет дисциплины, вбитой в мышцы. Каска, свет, перчатки, обвязка. Всегда. Без исключений. И эта дисциплина, возможно, спасла мне жизнь.

Машина стояла на просёлке, покрытая пылью и сосновой пыльцой. Я открыл багажник. Канистра. Пятилитровая, полная, привычка, с которой я так и не расстался. Бутылка воды. Выпил залпом, половина пролилась на подбородок. Взял канистру. Пошёл обратно.

Три туда, три обратно. Я не считал время. Ноги несли сами.

По пути я вспоминал, как три года назад мы с Володькой пили пиво в Ширяево с местным дедом, бывшим лесником по имени Фёдор Кузьмич. Старик рассказывал про «хозяина», который живёт внутри горы. Не домового, не лешего, а что-то другое, чему он не мог подобрать слова. Говорил, что в тридцатые годы геологи бурили скважину на Молодецком кургане и на глубине ста двадцати метров бур провалился в пустоту. Из скважины ударил воздух, тёплый и сладкий, а один рабочий, который наклонился над устьем, потом три дня лежал с горячкой и кашлял чёрным. Выжил, но до конца жизни заикался и боялся темноты. Кузьмич говорил об этом без драматизма, как говорят о погоде или о ценах на хлеб. Просто факт. Просто то, что все здесь знают, но не обсуждают с чужими. Я тогда посмеялся.

Ещё я вспомнил статью, которую Володька присылал мне позапрошлой зимой. Какой-то самарский краевед девятнадцатого века описывал предания жигулёвских бурлаков о «чёрной слизи», которая иногда выступала из трещин в прибрежных скалах после сильных дождей. Бурлаки обходили эти места и не позволяли скоту пить воду ниже по течению. Краевед объяснял это нефтяными выходами, что звучало разумно. Нефть в Поволжье добывали ещё при Петре. Но Володька подчеркнул в статье одну фразу и поставил рядом вопросительный знак. Фраза гласила, что слизь «шевелилась, будто живая, и отступала от огня».

«Вот тебе и всякие байки», — подумалось мне.

Тело лежало на том же месте. Никто не тронул. Ни зверь, ни птица. Даже муравьи обходили стороной. Муравьиная тропа, пересекавшая площадку в метре от его головы, изгибалась дугой, огибая тело на расстоянии полуметра.

Вход в пещеру зиял рядом. Тёмный провал, из которого тянуло холодом и тем сладковатым запахом.

Я нашёл длинный сосновый сук и подцепил им лямку обвязки. Волоком, не касаясь, подтащил тело к самому краю входа, к кромке наклонного хода. Комбинезон шуршал по сухим листьям.

Открутил крышку канистры. Облил бензином. Руки тряслись, бензин плескался мимо, на камень, на мои ботинки. Химический запах перебил всё. И лес, и тлен, и ту нечеловеческую сладкую вонь из-под земли.

— Прости, Володь, — сказал я.

Достал зажигалку. Обычную, газовую, «Крикет», зелёную. Чиркнул. Поджог, слегка отступая.

«Господи! Что же я делаю! Я сжигаю человека! Своего лучшего друга!»

Бензин вспыхнул с мягким хлопком. Огонь охватил тело, и я толкнул его палкой в провал. Горящее, оно соскользнуло по наклонному ходу, озарив стены рыжим, мечущимся светом. Я видел, как пламя скачет по потолку, как тени пляшут по известняку. Тело набирало скорость на тридцатиградусном уклоне, уходило глубже, и свет мерк, и потом далеко внизу глухо ударило, и оранжевое зарево мигнуло в глубине ствола, и погасло.

Я стоял на краю и не мог отступить. Смотрел вниз, в наклонный ход, где ещё колыхалось тусклое свечение, и видел, как по стенам ползут тени. Не от огня. Другие. Тени, которые двигались навстречу пламени, вниз, к телу. Тёмная субстанция стекала по стенам хода ручейками, как дождевая вода стекает по оконному стеклу, собираясь в струи и разбегаясь снова. Она текла к Володькиному телу. К тому, что от него осталось. И я понял, с тошнотворной, абсолютной ясностью, что она не убегала от огня. Она шла к пище. Бензин выгорит, огонь погаснет, а органическая материя останется. Обугленная, деформированная, но всё ещё пригодная для чего-то, что питается не калориями, а самой структурой живого.

Пламя горело неправильно. Даже сверху, с края, я видел прожилки тёмно-синего и лилового. Дым шёл не серый, а чёрный, маслянистый, тяжёлый, вытягивающийся из входа, как язык. Внутри что-то шипело и потрескивало. Мне показалось, я слышу тот влажный, хлюпающий звук, только теперь он звучал выше, тоньше. Как визг.

Я не стал дольше ждать. Начал таскать камни. Обломки известняка со склона, валуны, какие мог поднять. Укладывал в отверстие, трамбовал. Из щелей