Палатка - Килан Патрик Берк Страница 3

- Думаю, да, - говорит он ей, и даже для его собственного слуха это отзывается однозначным "нет".

Но ложь рождается все легче, чем глубже они уходят в лес, и ему уже все равно, что она стала прозрачнее этих дождевых призраков, что скачут в лучах их фонарей. Он видит по ее лицу, по тому, как она сжимается, пытаясь защититься от яростных ударов стихии, что она распознала ложь, но не решается уличить его - особенно сейчас, когда расплата за разоблачение падет не на нее одну. С иссякшей, безвольной улыбкой она отворачивается и опускается на колени на промокший, дымящийся на ветру ковер из прелых листьев. Коди, их тринадцатилетний сын, бесшумно бредущий следом с вызывающим зависть безразличием, выхватывает лучом фонаря ее лицо.

Мальчик улыбается, и когда его взгляд скользит с лица матери на истерзанный бурей лес, Майк замечает в его глазах две яркие искорки изумления - и чувствует, как у него в горле застревает ком. В этом мальчике жил дух, которого он никак не мог унаследовать от своих родителей. Истоки его жизнерадостного характера были для них загадкой. В уголках глаз Майка навернулись слезы, и он даже не пытается их смахнуть. Дождь все скроет.

Я не хочу потерять сына, - проносится у него в голове.

Слова, которые Эмма говорит мальчику, тонут в раскате грома, похожем на рев разгневанного лесного божества, и пока Майк съеживается от этой ярости, он впивается взглядом в лицо Коди, пытаясь прочесть, какое впечатление производят на того слова матери.

Я не хочу потерять своего мальчика. Не забирай его у меня. Ужас, что лежал у него в животе холодным, тяжелым камнем, был сущей скверной, его вечным спутником, и теперь он принес с собой иррациональную уверенность: все, что говорит его жена, нацелено на одно - подточить веру ребенка в способность отца вывести их из этого кошмара.

Что еще хуже, он подозревал - эти мрачные догадки могут оказаться чересчур близки к истине.

Нам давно пора поговорить о папе, - рисует его воображение слова жены. - Пришло время узнать правду, которую мы от тебя скрывали. Мы заблудились потому, что твой отец возомнил, будто поход в глушь способен склеить нашу семью. Но ничего не выйдет. Я его ненавижу. И ты скоро тоже научишься его ненавидеть. Но не бойся, я уведу тебя отсюда, пока он не разрушил твою жизнь, как разрушил мою. Если, конечно, мы не сгинем в этом лесу раньше.

И в этот самый момент Коди кивает, поддакивая, - и этот кивок, подливая масла в огонь паранойи Майка, вырывает из его памяти давно забытое воспоминание. Перед ним вдруг предстала его собственная мать, которая делала на минимум звук телевизора, стоило какому-нибудь персонажу выругаться ("черт" или хотя бы "блин") или затронуть тему, которую она считала неподходящей, - будь то алкоголь, наркотики или что-то про любовь. Не для твоих ушей, Майки, - говорила она, а он сидел и с нетерпением ждал, когда звуки вернутся. Порой тишина длилась лишь до смены кадра или до рекламной паузы. А иногда мать отвлекалась и забывала включить звук обратно, и тогда его отправляли в кровать с целым роем вопросов: что же такого ужасного могли говорить те персонажи, что ему запрещали это слышать? Позже он подслушивал ответы на школьном дворе, где другие ребята вовсю обсуждали последние серии "Гавайи 5-0" и "Бонанза". Он смеялся вместе со всеми, притворяясь своим, хотя на самом деле им не был. С тех самых пор он всегда оставался аутсайдером, и сейчас, глядя на то, как его жена что-то нашептывает их сыну в самой гуще кошмара, который устроил именно он, Майк, это давнее, въедливое чувство одиночества накрыло его с новой силой. Он стоял бессильный, способный лишь надеяться, что ошибается, приписывая их тихому разговору такую огромную, роковую важность.

Когда раскаты грома, прокатившись эхом, затихли где-то в чащобе слева, Эмма ладонью коснулась щеки мальчика и поднялась. Подходя к Майку, она вновь скрестила на груди руки - отчасти из-за пронизывающего ветра, а отчасти (как им когда-то растолковывал семейный психолог) это была защитная поза, и ее "герметичность" возрастала прямо пропорционально тому, насколько близко она оказывалась к мужу. Поравнявшись с ним, она остановилась, чуть подрагивая от холода.

- Как думаешь, здесь безопасно в такую грозу со всеми этими молниями?

- Выбора у нас все равно нет, - ответил он. - Но мы справимся.

- Что ж, тогда надо идти дальше, - сказала она, и с кончика ее носа, распухшего и покрасневшего от холода, скатилась дождевая капля.

Майк кивнул.

- Кажется, офис администрации кемпинга уже близко. Отсюда минут десять, двадцать - не больше.

Она долго и пристально смотрела на него, прежде чем спросить:

- С чего ты это взял?

Майк боялся этого вопроса, потому что правда была в том, что он сам так не думал. Он не имел ни малейшего понятия, как далеко они зашли, и знал лишь одно: они безнадежно заблудились. Правда была в том, что Майк все понял еще час назад, когда под ногами вместо спуска вдруг почувствовался пологий подъем. Офисы кемпинга стояли в лощине, между холмов. Это он помнил твердо. Двигайся они в верном направлении, путь давался бы легче, ведь они бы спускались вниз. Да и лес должен был бы редеть. Однако, чем дальше они шли, тем чаще и гуще сплетались над ними ветви. Реальность, какой бы ужасной она ни была, заключалась в том, что да, это по его милости они теперь блуждали в самой глуши, за много миль от чьей-либо помощи, и все, что ему оставалось, - это брести наугад в тщетной надежде наткнуться на хижину, приют или хоть какое-нибудь укрытие.

Он знал, что Эмма все видела насквозь, и тот долгий, испытующий взгляд был для нее способом разорвать покров его лжи и самой узреть неприкрытую, горькую правду. Решено - нужно сменить тему, и лучшей темой будет та, что нависла над ними, ничуть не уступая в тяжести самой грозе.

- Насчет того, что было раньше... - начал он.

Она пожала плечами, избегая встречаться с ним взглядом.

- Забей. Ты был сам не свой.

- Да, но это не оправдание. Не следовало на тебя срываться. Ты была ни при чем. Палатка и так была дрянь последняя.

Слабая улыбка была и впрямь едва заметной, но он и