Мясо 3: Совершенно новые истории из мира боли и безумия - Торстен Экстер Страница 24

- Не бойтесь, я вам ничего не сделаю, - попытался я предотвратить истерический припадок, но в этом не было нужды.

Странная женщина. Она остолбенела от страха, это я понимал. При этом я в принципе действительно не хотел ей ничего делать. По крайней мере, не сразу.

Я принес картонную коробку и освободил Петерле из его заточения. Он злобно выпрыгнул из ящика и вихрем пронесся по кухне, чьи двери я предварительно закрыл.

Увидев своего кота, фрау Брюннинг избавилась от страха, уступив место огромной радости.

- Петерле, Петерле, вот ты где...

Женщины - воистину странные создания. Она сидела, привязанная к стулу, и вместо того чтобы звать на помощь или сопротивляться, она звала только своего кота.

Я снова поймал зверя и посадил его ей на колени. Она хотела погладить его, но связанные руки, естественно, не позволяли этого. Она смотрела на меня, пока кот терся головой о нее и, казалось, был так же рад, как и его хозяйка.

- Отвяжите меня, пожалуйста.

Ее голос явно был на грани срыва, плотина вот-вот должна была прорваться. Хорошо, как я и полагал. Правильный момент, чтобы начать мой эксперимент.

- Я поглажу его за вас, - сказал я, схватил кота за загривок и снял с ее колен.

Зверь зашипел и попытался добраться до меня когтями, но я был быстрее и умнее его. Правой рукой я держал его, левой открыл духовку. Я бросил кота внутрь и быстро закрыл дверцу. Затем я подвинул стул с уже несколько запаниковавшей дамой так, чтобы она ни за что не могла пропустить представление. Я повернул ручку на режим конвекции и сначала выбрал сорок градусов.

К этому моменту фрау Брюннинг уже начала плакать, и я наслаждался каждым звуком, который она издавала. Это было даже лучше, чем мальчик у зоомагазина. Это было настоящее страдание, потому что в своей интуиции она, видимо, поняла, что сейчас произойдет.

Петерле кричал в духовке и скреб по стеклянной дверце. Это звучало почти как вопли истеричного младенца, и муки, которые моя соседка испытывала уже сейчас, хотя представление еще толком не началось, было восхитительно наблюдать. Наконец-то я снова ощутил радость от работы.

Чтобы не стало скучно, я каждые пять минут поднимал температуру в духовке на десять градусов. Фрау Брюннинг орала как резаная, плакала, пыталась освободиться. Она умоляла и скулила, как маленькая собачка, лицо багрово-красное, залитое слезами. Совершенно новая, восхитительная форма безумия прокралась в ее взгляд. Поскольку мои окна абсолютно звуконепроницаемы, я мог позволить женщине выплеснуться полностью, не опасаясь соседей.

Кот к этому моменту совсем обезумел. Он снова и снова бросался на дверцу духовки и чуть не открыл ее. Мне пришлось придерживать дверцу ногой. Я не хотел испортить финал и в качестве последнего акта повернул терморегулятор на 260 градусов и включил режим гриля.

Когда кот наконец неподвижно лежал на боку, повернув голову к стеклу, его шерсть начала тлеть, а глаза закипали и пузырились, выплескиваясь из орбит, фрау Брюннинг тоже затихла. Мертвенно-бледная, с поверхностным дыханием, стеклянными глазами и мокрым от пота лбом она сидела на стуле, будто жизнь покинула и ее. При этом на моей кухне постепенно начинало вкусно пахнуть.

Я задушил свою соседку моей любимой удавкой. Она не сопротивлялась, а когда сидела мертвая с выпученными глазами и посиневшими губами, я снял с нее путы и утилизировал ее вместе с зажаренным котом в том же месте, куда отправлял всех остальных. За год в Германии бесследно исчезают более двух тысяч человек. Многие из них попадают ко мне и моим коллегам и после процедуры профессионально утилизируются. Я всегда отвожу трупы на мусоросжигательный завод, где работает мой коллега по профессии. Он так любезен, что кремирует их вместе со всем остальным мусором в топке огромного завода. Таким образом бесполезные тела еще производят тепло и энергию; в наше время нужно думать и об экологии.

Итак, эксперимент удался, и я резюмировал, что всю эту историю можно значительно улучшить. 

* * *

Следующей я доставил в мой кабинет молодую мать - не слишком дружелюбную, выложенную светлой плиткой комнату в подвале дома. Здесь я храню свои инструменты и коллекцию литературы, в том числе знаменитый "Мир боли" Эразмуса Боксвуда в первом издании начала XVII века. Драгоценная книга с рукописными пометками автора. Кроме того, у меня много специальной литературы, но большая ее часть не годится для моей работы и служит скорее для украшения этого в остальном довольно стерильного подвального помещения.

Молодая женщина, которую я теперь принимал, сидела довольно удобно, хоть и зафиксированная в большом кресле, потому что ей пока не должно было причиняться страдание. Из драматургических соображений я поставил перед ней детскую коляску, в которой она обычно возила свое потомство - младенца примерно четырех месяцев. Моя мысль была такова: если даже кошка может вызвать столько этой особой боли, то насколько неописуемее будет чувствовать мать, если с ее собственным ребенком будут "плохо обращаться"? Но я, конечно, не хотел действовать так банально, как с фрау Брюннинг и ее кошкой.

Младенец лежал в своих голубых ползунках наверху в моей спальне и мирно спал. Смешной ребенок. Жалко, если придется его испортить. Но я хотел предоставить молодой женщине, чье милое лицо в этой ситуации выглядело довольно измученным, самой выбирать, какую именно боль она хочет получить. В соседней комнате я, чтобы добавить остроты, поместил и ее новоиспеченного мужа - отца ребенка.

Мать полностью вышла из себя, когда я спустился в подвал с ее ребенком на руках. Она кричала, вопила и ругалась как сапожник, а через секунду перешла к беспомощным мольбам и всхлипываниям. Я поднес младенца ей к самому носу, и она заплакала так, как я никогда не видел, чтобы плакал человек. Какое наслаждение, какой прогресс по сравнению с чисто соматическими страданиями!

Младенец начал немного хныкать, но я успокоил его, погладив по почти лысой головке и нежно покачивая на руках.

- Не делайте ему ничего, умоляю вас!

Типичная, малооригинальная фраза, как из фильма категории "Б", к тому же едва разборчиво промямленная.

Я посадил ребенка к себе на колени, не сводя глаз с истеричной матери. Я хотел уловить все, что она выдавала - вербально и невербально. Эмоциональные волны, которые я принимал своими эмпатическими антеннами, были восхитительнее всего, что мне когда-либо доводилось испытывать. Ненависть, страх, беспомощность - я знал их от других в