Поющая в овине - Александр Науменко Страница 2

Подойдя, Степан нарочито громко, чтобы слышали его спрятавшиеся товарищи, ударил ногой в скрипучую, рассохшуюся дверь. Она со стоном подалась внутрь. Степан шагнул через порог, и щель света, провожавшая его, захлопнулась. Он оказался в непроглядном, густом, как кисель, мраке. В нос ударил тяжелый запах затхлой земли, прелой соломы и еще чего-то… Чего-то сладковато-тяжелого, как в склепе, где давно не бывало живых.

Глаза понемногу привыкали. Тусклый лунный свет, будто вор, просачивался сизыми, неверными струйками сквозь бесчисленные щели в стенах и дыры в трухлявой крыше. Эти лучи выхватывали из темноты то свисающие до самой земли клочья седой паутины, похожей на бороду лешего, то огромные, закопченные до черноты балки под потолком, то груды прошлогоднего мусора и истлевшей ветоши на земляном полу. В дальнем углу темнела громада заброшенной печи-каменки, похожая на застывшее чудище. Было тихо-тихо. Лишь где-то под полом деловито шуршали мыши да с потолочных балок с глухим стуком падали на землю тяжелые капли влаги. Кап… кап… кап…

Степан усмехнулся про себя.

«Вот и вся нечисть! Ветер, мыши да капли! Напугали ежа голой…»

Додумать он не успел. Ибо в этот самый миг раздался не вой ветра и не писк мыши, а ясный, чистый и протяжный стон, от которого у Степана по спине пробежал морозный холодок. Стон этот перешел в начало той самой песни, но слова в ней были искажены, вывернуты наизнанку:

— Вьюн над водо-о-ой… да не вьётся…

Жених по-о-лю… не вернётся…

Коса моя… не плете-ется…

Голос был неземной, женский, полный такой беспросветной тоски, что у живого человека сердце должно было бы разорваться. И шел он словно отовсюду сразу, вибрируя в сыром, спертом воздухе овина и забираясь под самую кожу. Степан вздрогнул, невольно перекрестился. Он сделал неверный шаг вперед, желая разглядеть, откуда идет звук, и нога его наступила на что-то хрусткое. Не то ветка, не то… кость? Ступня провалилась в небольшую ямку, и Степан, потеряв равновесие, едко, по-солдатски выругался.

И тогда он ЕЁ увидел.

В самом дальнем и темном углу, как раз туда, куда теперь падал самый яркий лунный луч, болталась фигура. Женская фигура в истлевшем сарафане, который когда-то, должно быть, был празднично-алым, а теперь выцвел до грязно-бурого цвета. Ноги ее, босые, синеватые, почти касались земляного пола. Туловище было неестественно вытянуто, словно на дыбе. А шея… Шея была перехвачена грубой, заскорузлой веревкой, которая так глубоко врезалась в распухшую плоть, что почти скрылась в ней. И лицо… О, Господи, помилуй и сохрани! Лицо было страшное, сизо-багровое, чудовищно одутловатое, с вывалившимся наружу и почерневшим языком. Глаза, выпученные из орбит, смотрели в пустоту мутными, незрячими стеклами. Это было лицо удавленника, пробывшего в петле не один день и даже не одну неделю.

Степан остолбенел. Кровь с шумом ударила ему в голову, а потом разом отхлынула, оставив в ушах звон, а в ногах, ватную слабость. Он хотел закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь сдавленный хрип, похожий на предсмертный клекот птицы. Хотел бежать без оглядки, но ноги, будто чугунные, приросли к земле.

И тут… Самое страшное… Покойница медленно, с омерзительным, слышным в гробовой тишине хрустом шейных позвонков, повернула к нему свою ужасную, раздутую голову. Мутные, безжизненные глаза уставились прямо на него. Из перекошенного, посиневшего рта, откуда только что лилась песня, теперь пополз по овину шепот. Хриплый, леденящий душу, пробирающий до самых костей шепот:

— …Иванушку… ждала… На веночек… гостей звала… А пришел… ты…

Что случилось дальше внутри овина, никто не видел и не слышал. Панкрат, Филька и Ермолай, затаившиеся за плетнем, услышали этот последний шепот и внезапно наступившую за ним мертвую, неестественную тишину. Тишина эта была страшнее любого крика. Перепуганные до полусмерти, они, не сговариваясь, сорвались с места и кинулись бежать к селу, вопя во все горло и поднимая на ноги всех собак в Закрутове.

Решились войти в проклятый овин только на рассвете, после третьих петухов, когда бледный утренний туман стелился по низинам, скрывая болотные топи. Собравшись гурьбой, с топорами и вилами, мужики со скрипом растолкали тяжелую дверь.

Степан Глухов лежал навзничь посреди овина. Мертвый. Лицо его застыло в немом, искаженном крике беспредельного ужаса, глаза были выкачены так, что, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а рот широко открыт. Но самое жуткое, то, что привело в трепет даже самых бывалых и не робкого десятка мужиков, было другое. На голове у покойного Степана был надет венок. Не из свежих цветов, нет. Он был сплетен из сухих, почерневших полевых трав, из жестких колосьев прошлогодней ржи, бессмертников и ядовитых поганок, сорванных где-то на болоте. И перевязан этот страшный венок был не атласной лентой, а тонкой, но крепкой красной ниткой, завязанной под самым подбородком тугим, мертвым узлом. Точно такой венок, шептались потом старухи, крестясь и оглядываясь, какие несостоявшиеся невесты, утопившиеся от несчастной любви, бросали в воду на Русальей неделе…

На следующий день в избе у старосты собрался сельский сход, решать, что делать с телом Степана. И тут-то и началось то самое, что на Руси бывает похлеще любой нечисти.

— А я говорю, — кричал, брызгая слюной, одноглазый кулак Михей, у которого Степан батрачил, — что не место ему на погосте с честными покойниками! Сам напросился, дурак окаянный, на место проклятое! Пущай там и лежит, аль в болото его! Меньше хлопот!

— Того нельзя, Михей Захарыч, — возражал ему практичный Ермолай, почесывая в затылке. — Помер-то он не своей смертью, а от нечисти. Жертвой, значит, почитай, а не самоубийцей. А неотпетый покойник, еще хуже для села будет. Станет по ночам шастать. Да и земля-то на погосте церковная, платная, а в болоте, даром. Но грех велик!

Тут в разговор встрял и местный дьячок, отец Сисой, человечек маленький, с елейным личиком и бегающими глазками.

— Грех, истинно грех, — пропищал он. — Отпеть надобно непременно. Душа-то христианская… Хоть и заблудшая… Обряд, конечно, потребуется особый, усиленный, за «спешность и неудобство», так сказать…

В итоге, как водится, победила странная смесь из страха и экономии. Решили, что хоронить будут, но на самом краю кладбища, у самой канавы. Отцу Сисою за «спешность и неудобство» отвалили двойные требы, мукой и салом, отчего он просиял и